Глава 18

"Истина не в том, что мы чувствуем, а в том, что готовы сказать вслух. И самая страшная истина — та, которая произносится в момент полного отчаяния." Мария Амон стоял в дверном проеме комнаты трофеев, и его улыбка была хуже любого оскала. Холодная, расчетливая, полная обещаний того, что слова больше не понадобятся. — Итак, — сказал он мягко, входя в комнату, — что думаешь о моей коллекции? Я прижалась спиной к стене, но отступать было некуда. Вокруг меня в стеклянных витринах лежали останки его жертв — немые свидетели того, кем он был на самом деле. Правда имеет вкус железа и запах смерти. Она режет горло, когда пытаешься ее проглотить. — Екатерина... она лгала? — выдавила я, хотя в глубине души уже знала ответ. — В чем-то да, — он подошел к витрине с сердцем французской графини, положил ладонь на стекло. — В чем-то нет. Екатерина — мастер полуправды. Самой опасной лжи. — А что правда? — прошептала я. Он повернулся ко мне, и в его серебряных глазах отражались мертвые трофеи. — Правда в том, что каждый предмет здесь — память о ком-то, кто поверил в мою человечность, — сказал он равнодушно. — Графиня, княжна, актриса из Венеции... Все они думали, что смогут изменить монстра любовью. Он сделал шаг ко мне. — Правда в том, что я убивал их всех медленно. Смаковал каждую секунду их агонии. Получал удовольствие от момента, когда надежда в их глазах сменялась пониманием. Еще шаг. — И правда в том, что с тобой будет то же самое. Страх — это не эмоция. Это физическое состояние, когда каждая клетка кричит "беги", но тело отказывается слушаться. — Но есть одно отличие, — продолжил он, останавливаясь в шаге от меня. — Остальные разочаровали меня быстро. А ты... ты интригуешь меня уже три месяца. Его рука коснулась моей щеки. Холодная, как мрамор. — Знаешь почему? Я покачала головой, не доверяя голосу. — Потому что ты видела мою суть с самого начала, — прошептал он. — И все равно осталась. Не потому, что не понимала опасности. А потому, что принимала ее. Его пальцы скользнули к моей шее, к пульсирующей вене. — Это делает тебя особенной. И это же сделает твою смерть... незабываемой. Что-то во мне сломалось. Не от страха — от ярости. Чистой, первобытной ярости на этого красивого монстра, который играл с жизнями, как ребенок с игрушками. — Нет, — сказала я тихо. Он поднял бровь. — Нет? — Нет, — повторила я громче, отталкивая его руку. — Я не позволю тебе превратить меня в еще один трофей. Амон отступил на шаг, явно удивленный моей реакцией. — Интересно, — протянул он. — И что же ты предлагаешь? — Правду, — ответила я, выпрямляясь во весь рост. — Настоящую правду. Не ту, что рассказывает Екатерина, и не ту, которой ты пытаешься себя убедить. — Просвети меня. Я сделала глубокий вдох, готовясь произнести слова, которые могли стать моими последними. — Я люблю тебя, — сказала я четко, глядя ему прямо в глаза. — Не того, кем ты притворяешься. Не того, кем был когда-то. А тебя. Настоящего. Монстра и человека одновременно. Произнести "я люблю тебя" — это как прыгнуть с обрыва. До последней секунды не знаешь, полетишь ли ты или разобьешься о камни. Что-то мелькнуло в его глазах. Слишком быстро, чтобы я успела понять что именно. — Ты не знаешь, о чем говоришь, — сказал он, но голос звучал менее уверенно. — Знаю, — я сделала шаг к нему. — Я знаю, что ты убил сотни людей. Знаю, что получал от этого удовольствие. Знаю, что эта комната — памятник твоей жестокости. Еще шаг. — Но я также знаю, что ты отдал свое сердце, чтобы спасти братьев. Что ты мучаешься каждую ночь, пытаясь понять, что со мной делать. Что останавливаешься, когда я прошу тебя не убивать. Я протянула руку и коснулась его груди, того места, где когда-то билось сердце. — И я знаю, что здесь что-то растет. Что-то новое. Что-то, чего ты боишься больше смерти. Он схватил мою руку, сжал так сильно, что кости хрустнули. — Ты идиотка, — прорычал он. — Меня нельзя любить. Я убью тебя. Рано или поздно, но убью. — Возможно, — согласилась я, не пытаясь вырвать руку. — Но пока я жива, я буду любить тебя. Всего. Монстра и того мальчика, который когда-то пожертвовал собой ради семьи. — Тот мальчик умер! — Нет, — покачала я головой. — Он прячется. За циничностью, жестокостью, коллекциями трофеев. Но он там. И иногда, когда ты думаешь, что никто не видит, он выглядывает наружу. Амон отпустил мою руку и отшатнулся, словно я ударила его. — Что ты хочешь от меня? — спросил он, и в голосе звучала почти человеческая растерянность. — Ничего, — ответила я честно. — Я не хочу тебя изменить. Не хочу спасти. Не хочу превратить в принца из сказки. — Тогда зачем? — Потому что любовь — это не сделка, — объяснила я. — Это не "я дам тебе это, если ты дашь мне то". Это просто... есть. Как дыхание. Как сердцебиение. Любовь — это единственное чувство, которое нельзя логически объяснить. Можно только принять или отвергнуть. Он смотрел на меня долго, молча. В его глазах боролись эмоции — гнев, непонимание, что-то еще, чего я не могла определить. — Ты сойдешь с ума, — сказал он наконец. — Рядом со мной. От того, что увидишь. От того, что я заставлю тебя чувствовать. — Возможно. — Я буду причинять тебе боль. Физическую и душевную. Потому что не умею по-другому. — Знаю. — И в конце концов убью. Когда надоешь. Или когда потеряю контроль. — Может быть. Он сделал несколько шагов по комнате, как раненый зверь в клетке. — Тогда почему? — взорвался он. — Почему, черт возьми, ты готова на это? — Потому что альтернатива хуже, — ответила я просто. — Жить без любви. Провести остаток дней, зная, что я отказалась от единственного настоящего чувства в своей жизни из-за страха. Я подошла к нему, взяла его лицо в ладони. Он не сопротивлялся, но и не откликался. — Я не прошу тебя любить меня в ответ, — сказала я мягко. — Ты не умеешь. У тебя нет сердца. Но я прошу тебя позволить мне любить тебя. Пока могу. Пока жива. Долгая пауза. Потом он медленно поднял руки и накрыл мои ладони своими. — Это безумие, — прошептал он. — Да, — согласилась я. — Полное. — Это погубит нас обоих. — Очень вероятно. — И ты все равно хочешь этого? — Больше всего на свете. Он закрыл глаза, прислонился лбом к моему. — Тогда ты еще глупее, чем я думал, — сказал он, но в голосе не было злости. — Или намного мудрее. Мы стояли так несколько минут, в окружении мертвых трофеев, держась друг за друга как утопающие. И в этой тишине я услышала то, что заставило сердце пропустить удар. Слабое, неритмичное, но явственное биение. Откуда-то из глубины его груди. — Ты слышишь? — прошептала я. — Что? — Оно бьется. Твое сердце. Призрачное, но оно бьется. Он резко отстранился, прижал ладонь к груди. В его глазах была паника. — Это невозможно. — Но факт, — я улыбнулась сквозь слезы. — Может, любить тебя все-таки можно. Может, ты не такой мертвый, как думаешь. Амон смотрел на меня так, словно я была привидением. — Если это правда... — начал он. — Что? — Если у меня действительно формируется сердце... — он замолчал, борясь с собой. — Что тогда? — Тогда я стану еще опаснее, — сказал он тихо. — Потому что буду разрываться между тем, кто я есть, и тем, кем могу стать. Он повернулся к выходу. — Иди в свою комнату, — приказал он, не оборачиваясь. — И не выходи до утра. Мне нужно... подумать. — Амон... — Иди, — повторил он жестче. — Пока я не передумал насчет того, чтобы оставить тебя живой. Я хотела сказать что-то еще, но его поза не оставляла места для споров. Я вышла из комнаты трофеев, оставив его одного с мертвыми свидетелями его прошлого. Иногда самые важные слова произносятся в самых неподходящих местах. И самые страшные решения принимаются в окружении смерти. Поднимаясь по лестнице в свою комнату, я думала о том, что произошло. Я призналась в любви монстру, окруженному трофеями его жертв. И он не убил меня. Более того — он услышал биение призрачного сердца. Может быть, Екатерина ошибалась. Может быть, некоторых монстров все-таки можно любить. Даже если эта любовь убьет того, кто осмелился ее чувствовать. Амон Я остался один в комнате трофеев, окруженный памятниками собственной жестокости. Ладонь все еще лежала на груди, чувствуя то слабое, неритмичное биение, которое не должно было существовать. Сердце. У меня растет новое сердце. Я подошел к витрине с реликвией французской графини, посмотрел на высохший орган в хрустальном сосуде. — Что бы ты сказала? — спросил я у мертвой плоти. — Если бы узнала, что монстр, который тебя убил, способен на... чувства? Конечно, ответа не было. Мертвые не отвечают на вопросы живых. Но я знал, что она сказала бы. То же, что говорили все остальные в последние секунды жизни: "Я же говорила, что ты способен любить." Глупые, наивные создания. Они не понимали простой истины: способность чувствовать не делает монстра менее опасным. Наоборот — делает его непредсказуемым. Чувства — это оружие обоюдоострое. Они могут исцелить, но могут и убить. Мария сказала, что любит меня. Всего. Монстра и человека одновременно. Маленькая дура не понимала, что это означает. Любить монстра — значит принимать его голод. Любить человека — значит верить в его способность к изменению. А что, если я не захочу меняться? Что, если предпочту остаться тем, кто я есть? Биение в груди участилось, как будто отвечая на мои мысли. Я выругался на древнем языке и направился к выходу. Завтра встреча с королем Черных Титанов. Завтра решится судьба свитков Моннери. А сегодня... сегодня я впервые за восемьсот лет не знал, кто я такой. И это пугало меня больше любой угрозы извне.