Глава 22

"Любовь — это единственное преступление, которое мы совершаем против самих себя. И единственное наказание, которое выносим добровольно." Амон Я стоял у окна кабинета, сжимая в руке бокал с коньяком, и смотрел на черную машину, которая увозила Марию прочь от особняка. Навсегда. Стекло треснуло под давлением пальцев, осколки впились в ладонь, но боль была ничтожной по сравнению с тем адом, что творился внутри груди. Когда любишь по-настоящему, теряешь не только объект любви. Теряешь часть себя. Самую важную часть. Час назад я догнал ее у ворот. Час назад уничтожил единственное хорошее в своей проклятой жизни собственными руками. И теперь меня выворачивало от осознания того, что я сделал. *** Час назад Мария шла по гравийной дорожке к воротам, сжимая в руке небольшую сумку с вещами. Плечи были расправлены, шаг твердый, но я видел, как дрожат ее руки. Она не оборачивалась. Гордая до конца. Моя девочка. Моя единственная. Гордость — последнее, что остается у сломленного человека. И самое первое, что я у нее отберу. — Мария, — окликнул я. Она остановилась, но не повернулась. Спина напряглась, словно готовясь к удару. — Что еще? — голос был ровным, но я слышал слезы. Чувствовал их запах. — Хочешь добить окончательно? Да. Именно это я и собираюсь сделать. Я подошел сзади, почувствовал знакомый аромат ее волос. Ванильный шампунь и что-то чисто человеческое, живое. То, что сводило меня с ума восемь месяцев подряд. Сводило с ума так, что казалось у меня кровь сворачивается в венах. — Прости, — прошептал я и коснулся рукой ее затылка. Вампирская сила ударила мгновенно. Гипноз сна, которому нельзя сопротивляться. Мария обмякла, и я подхватил ее, прежде чем она упала на острые камни дорожки. Предательство всегда приходит от тех, кому доверяешь больше всего. И я только что предал единственного человека, который любил меня несмотря ни на что. Ее голова откинулась назад, обнажив шею с двумя едва заметными шрамами от моих клыков. Следы нашей близости. Доказательства того, что между нами было что-то настоящее. Я прижал губы к этим шрамам, вдохнул ее запах в последний раз. — Прости меня, — прошептал я в ее кожу. — Прости за то, что я слабак. Чертов гребаный слабак. Но я сжру тебя, понимаешь? Я тебя уничтожу...И себя вместе с тобой. Понес ее обратно в дом. В ее комнату. Уложил на кровать аккуратно, как принцессу из сказки. Только эта сказка закончится не поцелуем, а разрушением. Есть сказки, которые начинаются с "жили-были". А есть те, что заканчиваются "и никого не стало". Мария начала просыпаться, когда я сел рядом. Веки дрогнули, приоткрылись голубые глаза. Глаза, которые смотрели на меня с такой любовью, что хотелось выть от боли. — Амон? — сонно пробормотала она. — Что происходит? Где мы? Последний раз она произносит мое имя с любовью. Последний раз смотрит на меня как на человека, а не как на монстра. — В твоей комнате, Бабочка, — ответил я мягко, беря ее за руку. — Просто прощаемся. Она попыталась сесть, но тело не слушалось. Остатки гипноза сна еще действовали. — Прощаемся? — в голосе появились нотки паники. — Амон, мне страшно. Что ты собираешься делать? Страх. Она боится меня. Как и должно быть. — Бояться нечего, — соврал я, поглаживая ее ладонь большим пальцем. — Скоро ты ничего не будешь помнить. И тебе станет намного, намного лучше. Понимание ударило ее как пощечина. Глаза расширились от ужаса. — Нет, — прошептала она. — Нет, пожалуйста, не делай этого. Что угодно, только не это. Мольбы жертвы — самая сладкая музыка для хищника. И самая болезненная пытка для того, кто еще помнит, что значит любить. — Должен, Мария, — ответил я, и голос дрожал. — Ради тебя. Ради твоей жизни. — Ради меня? — она попыталась вырвать руку, но сил не хватало. — РАДИ МЕНЯ? Ты делаешь это ради себя! Потому что ты трус! Потому что боишься бороться за нас! Каждое слово било точно в цель. Резало глубже серебряного кинжала. — Потому что боишься того, что чувствуешь! — продолжала она, и слезы текли по щекам ручьями. — Потому что проще убить любовь, чем научиться с ней жить! Правда. Чистая, беспощадная правда. — Возможно, — согласился я. — Но результат один и тот же. Ты будешь жить. — А ты? — она смотрела мне прямо в глаза. — Что будет с тобой? — Неважно. — ВАЖНО! — закричала она, находя силы в отчаянии. — Ты думаешь, я смогу быть счастлива, зная, что где-то ты есть...вдали от меня? Она не будет знать. В этом весь смысл. — Ты не будешь знать, — сказал я тихо. — Ты не будешь помнить, что я существую. — Амон, пожалуйста, — теперь она рыдала навзрыд. — Я люблю тебя. Я выберу тебя тысячу раз, даже зная, чем это закончится. Даже если это убьет меня. Любовь. Она произносит это слово, как будто оно что-то значит. Как будто монстры способны на такие человеческие глупости. — Заткнись, — рыкнул я. — Ты не любишь меня. Ты одержима мной. Как наркоман одержим дозой. — Это неправда... — Правда, — перебил я жестко. — И я одержим тобой. Твоей кровью. Твоим страхом. Твоей покорностью. Но это не любовь, Мария. Это голод. Я поцеловал ее в лоб, чувствуя соленый вкус ее слез. — Но ты можешь сделать одно, — сказал я, отстраняясь. — Можешь поцеловать меня на прощание. В последний раз. Она смотрела на меня сквозь слезы, и в ее глазах была такая боль, что что-то внутри меня содрогнулось. — Если я поцелую тебя, — прошептала она, — ты остановишься? — Нет. — Тогда зачем? — Потому что хочу забрать у тебя и это тоже, — ответил я с жестокой улыбкой. — Хочу, чтобы твой последний поцелуй принадлежал монстру. Я не способен на милосердие. Только на жадность. Хочу взять все, до последней крошки. Мария закрыла глаза, собрала всю свою волю в кулак. — Я ненавижу тебя, — сказала она тихо. — За то, что заставляешь меня это делать. — Знаю. Она потянулась ко мне, и наши губы встретились. Поцелуй был полон отчаяния, боли, прощания. Я чувствовал ее слезы на своих губах, ее дрожь под руками. Я упивался ее губами, я ласкал ее маленкий язычок своим голодным языком, я пил ее невинность и отдавал ей свою адскую тьму. Последний поцелуй. Последний момент, когда мы еще существуем. Резко отстранился, но она шептала: — Не делай этого. Прошу тебя. Давай сбежим. Уедем куда-нибудь далеко. Будем вместе. Я отдам тебе всю свою кровь...Сделай меня такой как ты и мы вечно будем вместе! — Слишком поздно, — ответил я и посмотрел ей прямо в глаза. -- И я не отниму у тебя жизнь, не сделаю из тебя чудовище. Не в этой жизни. Мои зрачки расширились, серебряная радужка засветилась гипнотическим блеском. Древняя сила вампиров, которая могла сломать любую человеческую волю. — НЕТ! — закричала она, поняв, что происходит. — НЕ СМЕЙ! АМОН, НЕ СМЕЙ! Но было поздно. Гипноз начал действовать. Мой взгляд проник в ее разум, словно раскаленный кинжал в мягкую плоть. Ум — это лабиринт из воспоминаний. И у каждого вампира есть ключ к любому лабиринту. Ее сознание раскрылось передо мной как книга. Я видел каждую страницу ее жизни, каждое воспоминание. Детство с мамой. Первый день в школе. Выпускной. Работа в больнице. А в самом центре, окруженные золотым светом — мы. Наши поцелуи, наши объятия, ЕЕ любовь ко мне похожая на алый цветок, светящийся искрами и фосфором. — НЕ ТРОГАЙ ЭТО! — кричала она в своем разуме, пытаясь оттолкнуть меня от воспоминаний. — ЭТО МОЕ! ЭТО ЕДИНСТВЕННОЕ ХОРОШЕЕ, ЧТО У МЕНЯ ЕСТЬ! Стирать воспоминания — это как убивать по частям. Сначала умирают детали, потом образы, потом чувства. Но я не мог остановиться. Начал с мелочей. Стер цвет моих глаз из ее памяти. Потом звук моего голоса. Потом ощущение моих прикосновений. — Пожалуйста, — плакала она, и слезы были не только на лице, но и в разуме. — Хотя бы оставь мне что-то. Хотя бы то, как ты сказал, что я твоя. Она просит крошки. Жалкие крошки воспоминаний. — Ты никогда не была моей, — соврал я, хотя что-то внутри кричало от боли. — Ты была игрушкой. Развлечением. Но голос дрожал. И она это слышала. — Прости, — прошептал я и стер и это. Мария закричала — не голосом, а душой. Крик был такой силы, что я почувствовал, как что-то рвется внутри меня. Но продолжал. Наша первая встреча — стерто. Первый поцелуй — стерто. Ночи в объятиях — стерто. — Я буду помнить тебя, — прошептала она, когда воспоминаний почти не осталось. — Где-то глубоко внутри. Сердце помнит то, что забывает разум. — Нет, — сказал я, находя последнее воспоминание о нашей любви. — Не будешь. Это было воспоминание о нашем последнем поцелуе. Том самом, который произошел минуту назад. Оно еще пульсировало болью и нежностью. — Не это, — прошептала она. — Пожалуйста, не это. Оставь мне хотя бы последний поцелуй. Милосердие — роскошь, которую не может себе позволить тот, кто спасает. И я стер его силой своего взгляда. Мария замолчала. В ее глазах больше не было узнавания. Не было любви. Не было боли. Только пустота. Невинность — это состояние, которое можно потерять только раз. И иногда потерять ее — значит обрести свободу. Затем начал самую сложную часть — внушение ложных воспоминаний. Моя воля проникала в пустоты ее разума, заполняя их новой реальностью. Больница. Мать на операционном столе. Успешная операция благодаря щедрому благотворителю, который пожелал остаться неизвестным. Реабилитация в частной клинике. Выздоровление. Деньги на счету — подарок от того же благотворителя. Простая, понятная история без монстров и крови. Когда я закончил, передо мной лежал другой человек. Человек, который меня не знал. Человек, для которого я не существовал. Возвращение к настоящему — Готово, — хрипло сказал я самому себе, не отрывая взгляд от окна. Комната была пуста. Никого, кроме меня и воспоминаний о том, как я уничтожил собственное счастье. Через полчаса ее увезли. Я сам организовал все — машину, документы, историю для больницы. Мария проснется рядом с выздоровевшей матерью, с ложными воспоминаниями о щедром благотворителе. А я остался один в особняке, который внезапно стал слишком большим и слишком пустым. Одиночество после любви — это не просто отсутствие другого человека. Это отсутствие себя. Первые признаки ломки проявились через час. Я попытался выпить из одной из служанок, но меня вырвало кровью. Тело отвергало любую кровь, кроме Марии. Ломка — это когда тело помнит то, что разум пытается забыть. Желудок скрутило еще сильнее. Я согнулся пополам, выблевал остатки коньяка прямо на персидский ковер. В рвотных массах была кровь — моя собственная. Справедливо. Пусть я захлебнусь собственной кровью, раз не могу пить чужую. Призрачное сердце в груди билось все медленнее, словно умирало вместе с воспоминаниями Марии обо мне. Я подошел к другому окну, посмотрел на лес, который окружал особняк. Где-то там, за деревьями, начинался мир. Мир, в котором жила Мария. Свободная. Счастливая. И совершенно чужая. Любовь — это готовность умереть ради счастья другого. И готовность жить с болью от этого выбора. В кармане завибрировал телефон. Сообщение от Валентина: "Дмитрий собирает союзников. Готовься к войне." Я удалил сообщение, не ответив. Пусть приходят. Может, смерть будет милосерднее этой боли. За окном начался дождь. Капли стекали по стеклу, как слезы, которые я больше не мог плакать. Где-то в этом дождливом мире Мария просыпалась в больнице рядом с выздоровевшей матерью, не помня ни особняка, ни монстров, ни меня. А я оставался в пустом доме, медленно умирая от голода, который не мог утолить ничем, кроме ее крови. Некоторые решения правильные. Некоторые — необходимые. А некоторые просто убивают тебя изнутри. Справедливо. Я украл у Марии любовь. Теперь жизнь крала у меня все остальное. И я заслуживал каждую секунду этой агонии.