Глава 23

"Предательство — не в том, чтобы воткнуть нож в спину. Предательство — в том, чтобы любить того, кто держит нож." Кассиан Письмо лежало на моем столе уже три дня. Запечатанный алый конверт с печатью клана Кровавой Розы. Я знал, что внутри. Знал, и все равно не мог заставить себя открыть его. Некоторые письма убивают быстрее яда. Потому что написаны рукой того, кого ты не можешь перестать хотеть. Я сидел в своей мастерской на четвертом этаже особняка Моннери, окруженный недописанными полотнами. Краски высыхали на палитре, кисти валялись на полу. Три дня я не мог прикоснуться к работе. Три дня смотрел на это проклятое письмо. За окном шел дождь. Капли барабанили по стеклу, как пальцы по клавишам. Ритмичные, настойчивые, сводящие с ума. Дождь — это слезы неба. А я плачу кровью. Рука сама потянулась к конверту. Печать треснула под давлением, алый воск рассыпался на стол как запекшаяся кровь. Внутри — одна страница. Почерк знакомый до боли. "Кассиан, Встреча. Полночь. Старая часовня на границе наших территорий. Приходи один. Или не приходи вообще. Е." Екатерина. Единственная женщина, которая заставляла меня чувствовать себя живым. И единственная, которая могла уничтожить меня одним словом. Любовь к врагу — это медленное самоубийство. Ты знаешь, что умираешь, но не можешь остановиться. Я смял письмо в кулаке, но не выбросил. Не смог. Екатерина. Любовница моего брата. Женщина, которая стонала его имя в постели, пока я слушал сквозь стены особняка. И единственная, которая заставляла меня чувствовать себя живым, когда приходила ко мне после него. Мазохизм — это когда берешь объедки со стола брата и называешь это любовью. Три года назад я впервые услышал их. Амон и Екатерина в его покоях. Звуки секса, крики, удары плоти о плоть. Я стоял в коридоре, сжимая кулаки до крови, и не мог уйти. Потом она вышла — растрепанная, со следами укусов на шее, с довольной улыбкой. Увидела меня и остановилась. — Подглядываешь, Кассиан? — спросила она с усмешкой. — Иди к черту, — прорычал я и попытался пройти мимо. Она схватила меня за руку. — Или хочешь попробовать сам? — прошептала она. — Интересно, ты такой же зверь в постели, как твой брат? Некоторые предложения — это отравленные стрелы. Ты знаешь, что они убьют тебя. Но все равно принимаешь. Я прижал ее к стене и поцеловал — грубо, злобно, ненавидя ее и себя одновременно. Она ответила с той же яростью, впилась ногтями в мою спину. Мы трахались в коридоре. Быстро, жестко, почти без прелюдий. Я чувствовал запах Амона на ее коже, вкус его крови на ее губах. И это заводило меня еще сильнее. Ревность — это когда хочешь убить брата и трахнуть его женщину одновременно. После она сказала: — Ты лучше его. — Лжешь. — Нет, — она провела пальцем по моей губе. — Амон — хищник. Берет, что хочет, не спрашивая. А ты... ты голодный. Отчаянный. Это намного более возбуждающе. С того дня мы встречались регулярно. Всегда после того, как она была с Амоном. Я был вторым номером. Запасным вариантом. Утешительным призом. И продолжал возвращаться за добавкой. Любовь к остаткам чужого пира — это не любовь. Это унижение, которое ты сам себе устраиваешь. Флешбек — 820 лет назад Нам было двенадцать, десять, девять и семь лет. Четыре брата в старом замке посреди леса, где каждая тень могла оказаться последней. Я помнил тот день так ясно, словно он случился вчера. Помнил запах крови и серы. Помнил крики. Демоны пришли ночью. Не обычные твари из преисподней — древние, первородные, те, что существовали до человечества. Их привлек запах нашей крови. Особой крови. Той, что могла дать им силу. Валентин закричал первым. Его утащили за ногу в темноту коридора. Рафаэль попытался помочь, но демон ударил его так, что младший брат влетел в стену и потерял сознание. Я стоял, парализованный ужасом. Десять лет. Я был всего лишь ребенком. И тогда пришел Амон. Есть люди, которые рождены защищать. Даже если это разрушит их душу. Ему было двенадцать, но он двигался как опытный воин. Схватил отцовский меч — лезвие было больше его самого — и бросился на демонов. Я видел, как клинок рассек первого демона пополам. Как черная кровь брызнула на стены. Как Амон не остановился, продолжая рубить, резать, убивать. Он спас Валентина. Потом Рафаэля. Потом меня. Но цена была страшной. Последний демон — самый древний из всех — схватил Амона за горло и поднял над землей. Я видел, как брат задыхается, как бьется в тисках чудовища. — Отдай мне свое сердце, мальчик, — прохрипел демон голосом из самых глубоких преисподних. — И я отпущу твоих братьев. Некоторые сделки заключаются не на бумаге, а в крови. И цена их — вечность. — Бери, — выдавил Амон, и кровь текла из его рта. — Только не трогай их. Демон засмеялся и вонзил когти в грудь моего старшего брата. Я видел, как он вырвал сердце. Живое, бьющееся сердце двенадцатилетнего мальчика. Амон должен был умереть. Но не умер. Демон вложил в пустую грудную клетку что-то другое. Семя тьмы. Проклятие. Начало трансформации в вампира. — Теперь ты мой, — прошептал демон. — Навсегда. И исчез. А Амон упал на пол, корчась от боли трансформации. Его тело ломалось, перестраивалось, умирало и воскресало одновременно. Мы трое обнимали его, плакали, молили небеса о милости. Но небеса молчали. В тот день небеса отвернулись от нас. И мы остались наедине с тьмой. Когда трансформация закончилась, передо мной был уже не брат. Был хищник. Монстр. Бессмертное создание с голодом вместо сердца. Но монстр, который спас нам жизнь ценой своей человечности. Возвращение к настоящему Я встал из-за стола, подошел к окну. Дождь усилился, превратившись в ливень. Память — это рана, которая никогда не заживает. Только кровоточит тише. Амон спас меня тогда. Спас всех нас. Отдал свое человечество, чтобы мы могли жить. А теперь я собирался предать его. Не хотел. Боже, как я не хотел. Но Екатерина... Она появилась в моей жизни пятьдесят лет назад. На балу в Венеции. Красавица в алом платье с улыбкой, которая обещала грех. Я влюбился с первого взгляда. Как идиот. Как ребенок. Потом узнал, что она уже трахается с Амоном. Регулярно. Жестко. С кровью и болью. Любовь — это слепота. А слепые всегда падают в пропасть. Особенно когда идут по следам чужих шагов. И все равно я знал — она сравнивает. Каждое мое движение, каждое прикосновение, каждый стон. Быть вторым — это всегда проигрывать. Даже когда выигрываешь. Я был ее вторым блюдом. Десертом после основного приема пищи. Мазохизм — это когда ешь объедки и благодаришь за возможность умереть от голода медленнее. Амон знал. Конечно знал. Но молчал. Может, ему было плевать. Может, считал это развлечением. Может, просто не видел во мне конкуренции. И это было больнее всего. Потом я узнал, кто она на самом деле. Вторая по силе в клане Кровавой Розы. Правая рука их короля. Враг всего, за что стоял мой клан. Должен был убить ее. Или хотя бы прогнать. Вместо этого я продолжал встречаться с ней тайком. В заброшенных церквях. В старых склепах. В местах, где никто не мог нас увидеть. Мы трахались как безумные. Я пил ее кровь, она пила мою. Связь крепла с каждой встречей. Секс — это война без жертв. Пока кто-то не влюбляется. А потом началась настоящая война. Дмитрий Железнов объявил охоту на Амона. Екатерина присоединилась к альянсу. И попросила меня о помощи. — Дай мне информацию о защите особняка, — шептала она мне на ухо после очередного секса. — Просто схемы. Больше ничего. — Ты хочешь, чтобы я предал брата? — Я хочу, чтобы ты выбрал меня, — ответила она, целуя мой шрам на груди. — Амон обречен. Он слабеет с каждым днем. Девушка его разрушила. Правда всегда звучит как оправдание предательства. Я знал, что она права. Амон гас на глазах. После того как отослал Марию, он превратился в тень самого себя. Не мог пить кровь. Не мог есть. Не мог спать без кошмаров. Особняк разваливался вместе с хозяином. Слуги покидали дом. Защитные барьеры слабели. Мой старший брат умирал. Медленно и болезненно. Есть смерти быстрые. А есть те, что растягиваются на месяцы агонии. — Если я предам его, — сказал я Екатерине тогда, — я никогда не прощу себя. — Если не предашь, — ответила она, — я уйду. Навсегда. Выбор между братом и женщиной. Между долгом и любовью. Между прошлым и будущим. Я выбрал неправильно. Дал Екатерине схемы защиты особняка. Рассказал о слабых местах в барьерах. Показал, где можно пробраться незамеченным. Иуда тоже думал, что делает правильный выбор. Пока не увидел виселицу. Теперь она звала меня на встречу. В полночь. В старую часовню. Я знал, зачем. Финальная атака на особняк была близко. Екатерине нужна была последняя информация. О том, где прячется Амон, когда слаб. О том, как обойти последние защиты. О том, как убить легенду. Я посмотрел на часы. Одиннадцать вечера. Час до встречи. Час — это вечность, когда знаешь, что идешь на предательство. Дверь мастерской скрипнула. Я обернулся. На пороге стоял Валентин. Младший брат, который всегда был умнее всех нас вместе взятых. — Кассиан, — сказал он тихо. — Нам нужно поговорить. — Не сейчас, — ответил я, отворачиваясь к окну. — Сейчас, — настоял он и вошел в комнату. — Потому что я знаю, что ты делаешь. Страх — это когда твой самый страшный секрет перестает быть секретом. Сердце ухнуло вниз. Я развернулся к нему, пытаясь сохранить спокойное лицо. — О чем ты? — О твоих встречах с Екатериной Черной, — ответил Валентин, и в его голосе не было осуждения. Только усталость. — О том, что ты сливаешь ей информацию о нас. — Валентин... — Не ври, — прервал он. — Я проследил твои перемещения. Видел, как ты исчезаешь каждую неделю. Нашел ваши письма. Он достал из кармана несколько конвертов. Мои письма к Екатерине. Признания в любви, смешанные с информацией о клане. Улики. Доказательства моего предательства. — Ты расскажешь Амону? — спросил я хрипло. Валентин помолчал, разглядывая письма. — Нет, — сказал он наконец. — Не расскажу. — Почему? — Потому что понимаю тебя, — ответил он, поднимая на меня глаза. — Понимаю, каково это — быть вторым. Всегда в тени старшего брата. Всегда недостаточно сильным, недостаточно важным. Правда, которую никто не произносит вслух: ненависть всегда рождается из любви. — Я не ненавижу Амона, — прохрипел я. — Знаю, — кивнул Валентин. — Ты любишь его. И ненавидишь себя за то, что предаешь. Он подошел ближе, положил руку мне на плечо. — Но я не позволю тебе уничтожить нашу семью ради женщины, — продолжил он, и голос стал жестким. — Сегодня ночью ты не пойдешь на встречу. — Попробуй останови меня. — Не нужно останавливать, — Валентин усмехнулся. — Я пойду вместо тебя. Когда брат предлагает разделить твое предательство, это либо спасение, либо западня. — Что ты задумал? — То же, что и ты, — ответил он. — Только с одним отличием. Я не собираюсь влюбляться в наших врагов. Он достал из внутреннего кармана небольшой флакон. Жидкость внутри была темно-красной, почти черной. — Что это? — Кровь Авдона, — сказал Валентин, и я почувствовал, как волосы встали дыбом. — Первородного демона, который создал Амона. Есть вещи, которые нельзя трогать. Которые нельзя использовать. Которые убивают всех, кто к ним прикасается. — Где ты это взял? — Неважно, — отмахнулся он. — Важно то, что одна капля этой крови может убить любого вампира. Или... изменить его. — Ты хочешь отравить Екатерину? — Я хочу дать нам преимущество, — поправил Валентин. — Если она собирается атаковать особняк, пусть знает, что мы не беззащитны. Он протянул мне флакон. — Решай, Кассиан. Либо ты идешь туда и предаешь Амона окончательно. Либо даешь мне шанс перевербовать Екатерину на нашу сторону. Выбор между изменой и изменой. Между ядом и ядом. Я взял флакон. Жидкость внутри пульсировала, словно живая. — И что я должен сделать? — Дать ей выпить, — ответил Валентин. — Скажи, что это афродизиак. Или эликсир силы. Все равно. Главное — чтобы она выпила. — А потом? — Потом она станет нашей, — улыбнулся он холодно. — Кровь Авдона создает связь. Неразрывную. Она будет чувствовать Амона. Подчиняться ему против воли. Некоторые решения кажутся спасением. Пока не становится ясно, что спасаешь себя, уничтожая другого. — Это изнасилование ее воли, — прошептал я. — Это война, — парировал Валентин. — В войне нет честных правил. Я смотрел на флакон, чувствуя, как ладонь горит от прикосновения к древней силе. Мог пойти туда и предать Амона окончательно. Или мог использовать яд и превратить Екатерину в марионетку. Оба варианта были предательством. Вопрос только — кого я предам сильнее. Преданность — это иллюзия. В конце концов, каждый предает всех. — Я пойду, — сказал я, пряча флакон в карман. — Но не обещаю, что воспользуюсь этим. — Не нужно обещать, — ответил Валентин, направляясь к выходу. — Нужно просто сделать правильный выбор, когда придет время. Дверь закрылась за ним, оставив меня наедине с проклятым флаконом и воспоминаниями о двенадцатилетнем мальчике, который отдал сердце ради спасения братьев. Долг всегда тяжелее любви. Потому что любовь можно предать. А долг остается с тобой до конца. Я посмотрел на часы. Без пятнадцати полночь. Пора идти. Схватил плащ, спрятал флакон во внутренний карман и вышел из особняка через черный ход. Дождь смывал следы. Ночь скрывала предателей. А я шел на встречу с женщиной, которую любил, держа в кармане яд, способный превратить ее в рабыню. Любовь и предательство — две стороны одной медали. И невозможно выбрать только одну сторону. Старая часовня показалась из-за деревьев. Полуразрушенная, заросшая плющом, она выглядела как декорация из кошмара. Я вошел внутрь. Екатерина уже ждала. И то, что она сказала дальше, перевернуло мой мир. Она стояла у разбитого алтаря в алом платье, которое казалось черным в полумраке часовни. Волосы распущены, губы накрашены цвета крови. Красивая как грех. Опасная как яд. Красота — это оружие массового поражения. И я уже давно был мертв. — Кассиан, — произнесла она мягко, и голос эхом разнесся по разрушенным стенам. — Ты пришел. — Ты звала, — ответил я, останавливаясь в нескольких метрах от нее. — Что хотела? Или Амон тебя сегодня не удовлетворил? Удар ниже пояса. Но я не мог сдержаться. Ревность — это яд, который отравляет медленно. Сначала мысли, потом слова, потом поступки. Она вздрогнула, но улыбка не исчезла. — Амон... — она помолчала, — больше не приходит ко мне. — Что? — я не поверил своим ушам. — Уже три месяца, — продолжила она тихо. — С тех пор как появилась она. Эта... Мария. Ревность сменилась чем-то другим. Надеждой? Или просто новой формой боли? — И ты думаешь, я твой запасной вариант теперь, когда Амон выбросил тебя из постели? — прорычал я. — Нет, — она подняла на меня глаза, и в них были слезы. — Я думаю, ты тот, кого я должна была выбрать с самого начала. -- А я думаю, что ты должна сказать, что тебе надо от меня на самом деле?! Она усмехнулась, медленно обходя алтарь. — Прямо к делу? Без прелюдий? — в голосе звучало разочарование. — А я помню, как ты любил растягивать удовольствие. Флирт перед убийством. Ее любимая игра. — Хватит игр, Екатерина, — сказал я жестко. — Говори, зачем я здесь. Она остановилась, и улыбка исчезла с лица. — Завтра ночью, — произнесла она четко. — Дмитрий нападет на особняк Моннери. С полной армией. Сердце ухнуло вниз, хотя я ожидал этого. — И ты пришла предупредить меня? — спросил я с сарказмом. — Как мило. — Нет, — покачала она головой. — Я пришла дать тебе выбор. Она подошла ближе, и я почувствовал ее запах — розы и что-то темное, первобытное. — Уходи, Кассиан, — прошептала она, касаясь моего лица. — Уходи из клана Моннери. Присоединись ко мне. Предложение, от которого невозможно отказаться. И невозможно принять. — Ты хочешь, чтобы я бросил братьев? — прорычал я, отталкивая ее руку. — Предал Амона окончательно? — Он бросил меня ради человеческой девки! — вспыхнула она. — Забыл обо мне, словно я ничего не значила! Пятьдесят лет, Кассиан! Пятьдесят лет я была в его постели, и он выбросил меня, как использованную тряпку! Ревность к брату. Боль от отвержения. То же самое, что чувствовал я. — И поэтому я должен предать его? — спросил я. — Потому что он ранил тебя? — Нет, — она схватила меня за лацканы. — Потому что я выбираю тебя! Впервые за пятьдесят лет выбираю не его, а тебя! В ее глазах были слезы. Настоящие слезы. — Я любила его, — призналась она. — Боже, как я любила этого монстра. Думала, что смогу изменить его, сделать человечнее. Но все, что я получила — это синяки, укусы и ощущение, что я просто дырка для траха. Быть любовницей хищника — это всегда больно. Я знал. Видел ее после их ночей. — А потом пришла она, — продолжила Екатерина, и в голосе была боль. — И за три месяца сделала то, что я не смогла за полвека. Он стал чувствовать. Для нее. — Он ее отослал, — напомнил я. — Но она разрушила его! — закричала она. — Ты видел, что с ним? Он умирает! И знаешь что самое страшное? Он выбрал умереть за нее! Предпочел смерть жизни без нее! Она рыдала теперь, не скрывая слез. — А я... я бы отдала все, чтобы он так любил меня. Чтобы смотрел на меня так, как смотрел на нее. Чтобы выбрал меня. Боль от ревности к мертвым отношениям — самая бессмысленная боль в мире. Я обнял ее, прижал к себе. — Он никогда не любил тебя, — сказал я жестко. — Никогда. Ты была удобством. Развлечением. Способом насытиться. — Знаю, — прошептала она в мою грудь. — Всегда знала. Но надеялась... — И я тоже, — признался я. — Надеялся, что ты выберешь меня. Что перестанешь возвращаться к нему. Что я стану для тебя больше, чем вторым номером. Мы стояли так, двое отвергнутых, держась друг за друга. — Мы оба были тенью Амона, — сказала она тихо. — Ты — его брат, я — его любовница. Всегда на втором месте. — Может, пора выйти из тени? — предложил я. — Поэтому и зову тебя, — она подняла лицо, посмотрела мне в глаза. — Беги со мной. Давай будем первыми друг для друга, а не вечными вторыми. — Он спас мне жизнь, когда мне было десять лет! — И ты уже расплатился за это восемь веков верности! — закричала она. — Когда хватит, Кассиан? Когда ты начнешь жить для себя? Я схватил ее за горло, прижал к стене. Клыки выдвинулись, глаза загорелись. — Не смей, — прорычал я. — Не смей говорить эти слова, если не имеешь их в виду. — Я имею в виду, — прохрипела она сквозь сжатые пальцы. — Клянусь. — Ты трахалась с Амоном пятьдесят лет! — взорвался я, отпуская ее. — Приходила ко мне после него! Всегда после! Со следами его укусов на шее, с запахом его крови на губах! Боль, которую копишь годами, всегда выходит как крик. — Я была дурой, — она потерла шею, задыхаясь. — Думала, что хочу хищника. Думала, что сила и жестокость — это все, что мне нужно. — И что изменилось? — Я поняла разницу, — она подошла ближе, осторожно. — Амон берет. Всегда берет. Не спрашивает, не предлагает, просто забирает, что хочет. Она коснулась моего лица. — А ты... ты даже когда злишься, даже когда грубишь — ты спрашиваешь. Глазами. Прикосновениями. Ты отдаешь. Правда ранит глубже лжи. Потому что ее нельзя не услышать. — Красиво говоришь, — отмахнулся я. — А на деле продолжала возвращаться к нему. — До Марии, — поправила она. — До этой чертовой девчонки, которая сделала с ним то, что я не смогла за полвека. В ее голосе была ревность. Настоящая, едкая ревность. — Она заставила его почувствовать, — продолжила Екатерина. — Я видела его после их встреч. Видела, как он менялся. Становился... почти человеком. — И ты не смогла этого простить, — понял я. — Не смогла, — призналась она. — Поэтому пошла к Дмитрию. Согласилась помочь уничтожить Амона. Месть — это когда боль от ревности становится сильнее любви. — Но с тобой... — она взяла мою руку, прижала к своей груди, — с тобой я чувствую то же, что Амон с Марией. И это пугает меня до смерти. — Почему? — Потому что любить — значит быть уязвимой, — ответила она просто. — А я не привыкла быть слабой. Екатерина не испугалась. Только улыбнулась — жестоко, торжествующе. — Значит больше, чем я? — прошептала она. — Больше, чем мы? Есть вопросы, на которые нельзя ответить не солгав. Я разжал пальцы, отступил. — Между нами не было "мы", — соврал я. — Был только секс. — Лжец, — она потерла шею, где остались следы от моих пальцев. — Ты любишь меня. Так же сильно, как я люблю тебя. Любовь, произнесенная вслух, становится проклятием. — Даже если это правда, — сказал я устало, — это ничего не меняет. — Меняет все! — она подошла снова, схватила меня за лацканы плаща. — Мы можем уйти. Вдвоем. К черту кланы, к черту войны. Просто ты и я. Я посмотрел в ее глаза — золотые, как расплавленный металл, полные отчаяния и надежды. Надежда — самая жестокая пытка. Потому что дает тебе что-то, а потом отбирает. — Ты не понимаешь, — прошептал я, касаясь ее щеки. — Я уже предал Амона ради тебя. Дал тебе схемы, рассказал о слабостях. Я продал душу за несколько часов в твоих объятиях. — Тогда почему не можешь сделать последний шаг? — Потому что он — мой брат! — рыкнул я, отталкивая ее. — Потому что он вырвал себе сердце из груди, чтобы спасти меня! Понимаешь? ОН ОТДАЛ СВОЮ ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ ЗА НАС! Голос эхом разнесся по часовне, срывался на крик. — Как я могу просто уйти? Как могу смотреть в зеркало, зная, что бросил его умирать? Долг — это цепи. А цепи тем крепче, чем больше любишь того, кто их надел. Екатерина смотрела на меня долго, молча. Потом медленно кивнула. — Значит, ты выбрал, — сказала она тихо, и в голосе не было обвинения. Только усталость. — Верность вместо любви. — Не делай так, — попросил я. — Не заставляй меня выбирать. — Я не заставляю, — ответила она. — Ты уже выбрал. Сейчас просто констатирую факт. Она подошла к разбитому окну, посмотрела на дождь. — Завтра ночью, — повторила она. — Дмитрий приведет двести бойцов. Он хочет взять Амона живым. Показательно казнить его перед всеми кланами. Информация, которую дают враги, всегда имеет цену. — Почему ты мне это говоришь? — Потому что не хочу, чтобы ты умер, — ответила она, не оборачиваясь. — Даже если не можешь быть со мной, хочу, чтобы ты жил. Она повернулась ко мне, и я увидел слезы на ее щеках. Впервые за все время нашего знакомства. — Я люблю тебя, Кассиан, — прошептала она. — По-настоящему. Не как игрушку, не как любовника. Как мужчину, с которым хочу прожить вечность. Признание в любви — это нож, который режет обоих. Я подошел к ней, обнял, прижал к себе. — И я люблю тебя, — признался я, впервые произнося это вслух. — Люблю так, что готов сойти с ума. Мы стояли так, держась друг за друга в разрушенной часовне, двое предателей на границе враждующих территорий. — Тогда беги со мной, — прошептала она в мою грудь. — Прямо сейчас. Пока не поздно. Рука сама потянулась к флакону в кармане. Кровь Авдона. Один глоток — и она станет нашей. Подчиненной Амону. Больше не врагом. Спасение или проклятие? Где грань между ними? Я разжал пальцы, отстранился от Екатерины. — Не могу, — сказал я. — Прости. Но не могу. Она закрыла глаза, вздохнула. — Тогда это прощание, — произнесла она тихо. — Что? — После завтрашней атаки, — объяснила она, открывая глаза, — мы станем врагами окончательно. Если увидимся на поле боя, буду вынуждена убить тебя. Любовь, которая не может победить войну, умирает в огне сражений. — Попытайся, — ответил я с кривой усмешкой. Она улыбнулась — грустно, нежно. — На прощание, — прошептала она, — можешь поцеловать меня? В последний раз? Я притянул ее к себе и поцеловал — жадно, отчаянно, словно хотел запомнить вкус ее губ навсегда. Наши клыки столкнулись, кровь смешалась. Я пил ее, она пила меня. Последний акт близости перед окончательным разрывом. Когда мы разорвали поцелуй, она шептала: — Я буду убивать твоих братьев завтра. Но не тебя. Никогда тебя. — И я пощажу тебя, — пообещал я. — Если смогу. Обещания, которые невозможно сдержать, — самые честные. Екатерина отстранилась, поправила платье. — Прощай, Кассиан Моннери, — сказала она формально. — Было честью любить тебя. — Прощай, Екатерина Черная, — ответил я так же. — Было проклятием любить тебя в ответ. Она исчезла в темноте, растворилась в ночи. А я остался один в разрушенной часовне с флаконом проклятой крови в кармане и пониманием того, что только что потерял единственную женщину, которую когда-либо любил. Рука сжала флакон так сильно, что стекло треснуло. Красная жидкость просочилась между пальцев, обожгла кожу. Кровь Авдона. Спасение клана. Или моя собственная погибель. Я мог догнать ее. Заставить выпить. Превратить в марионетку. Но тогда потерял бы ее окончательно. Не как врага. Как человека. Как личность. Любить — значит отпускать. Даже если это убивает. Я разжал кулак, дал крови Авдона вылиться на землю. Проклятая сила впиталась в землю, оставив черное пятно. Выбор сделан. Я остался верен Амону. Остался в клане. И потерял Екатерину навсегда. Вышел из часовни под дождь. Вода смывала кровь с руки, разбавляла слезы на лице. Мужчины не плачут. Но иногда даже монстры позволяют себе быть слабыми. Когда вернулся в особняк, Валентин ждал в библиотеке. — Ну? — спросил он. — Сделал? — Нет, — ответил я, показывая пустой, разбитый флакон. Валентин вздохнул. — Значит, мы все умрем завтра. — Возможно, — согласился я, опускаясь в кресло. — Но хотя бы умрем честно. — Честь не спасет от смерти. — Но поможет смотреть в зеркало до последнего вздоха. Валентин усмехнулся. — Идеалист. Амон из тебя сделал чертова идеалиста. Идеализм — это роскошь тех, кто помнит, что когда-то был человеком. — Что теперь? — спросил я. — Теперь, — ответил Валентин, доставая карту территорий, — мы готовимся к войне. И молимся, что Амон найдет в себе силы встать с постели. Мы провели остаток ночи, планируя защиту. Расставляя ловушки. Готовя последний рубеж обороны. А где-то в мастерской на четвертом этаже Рафаэль работал над чем-то зловещим в своей лаборатории. И где-то в главной спальне Амон лежал, корчась от боли ломки, выблевывая кровью остатки своей силы. Клан Моннери умирал. Но завтра мы будем драться. До последнего. До последней капли крови. Потому что восемь веков назад двенадцатилетний мальчик отдал свое сердце, чтобы спасти нас. И мы были ему должны.