Глава 29

"Самое страшное предательство — когда тебя спасают против твоей воли. Потому что теперь ты должен жить с грузом того, что другие заплатили за твою жизнь." Амон Боль была везде. В каждой клетке, в каждом нервном окончании, в самой сути существования. Семь дней ломки превратили тело в одну сплошную рану. Но ничто не могло сравниться с тем, что я чувствовал сейчас, глядя на спящую Марию, привязанную к кровати в подвале моего особняка. Ярость — это когда хочешь убить тех, кого любишь больше жизни. — Что вы сделали? — прохрипел я, и голос сорвался от напряжения. Валентин стоял у двери, бесстрастный как всегда. Рафаэль сидел в кресле, делая записи в своем проклятом блокноте. — Спасли тебя, — ответил Валентин ровно. — Спасли клан. Завтра Дмитрий нападет. Ты должен быть готов драться. Я попытался сделать шаг к нему, но ноги подкосились. Схватился за дверной косяк, держась из последних сил. — Я стер ей память ради того, чтобы она была свободна! — выкрикнул я, и каждое слово отдавалось болью в груди. — Ради того, чтобы она жила нормальной жизнью! — И умерла через неделю, когда Дмитрий нашел бы ее, — парировал Валентин холодно. — Думаешь, он не знает о ней? Думаешь, после твоей смерти он не зачистит всех, кто был тебе дорог? Логика. Чертова безжалостная логика. — Я бы не позволил... — Ты бы УМЕР, — перебил меня Валентин, и впервые в его голосе прозвучала эмоция. Гнев. — Умер от своей чертовой гордости! От нежелания принять помощь! Он подошел ближе, посмотрел мне прямо в глаза. — Восемьсот лет назад ты отдал сердце, чтобы спасти нас, — сказал он жестко. — Теперь наша очередь спасать тебя. Даже если ты этого не хочешь. Я хотел ударить его. Разорвать на куски. Показать, что даже в этом жалком состоянии я все еще опаснее любого из них. Но тело отказывалось слушаться. Мышцы были как вата, кости ломило от слабости. Беспомощность — это когда знаешь, что прав, но не можешь ничего изменить. — Рафаэль, — прорычал я, переводя взгляд на младшего брата. — Ты похитил ее. Насильно привез сюда. — Да, — согласился он без тени раскаяния. — И сделаю снова, если понадобится. — Почему? — Потому что ты мой брат, — ответил он просто, поднимая голову от блокнота. — И я не позволю тебе умереть из-за гордости. Я засмеялся — зло, безумно. — Гордости? — повторил я. — ВЫ ДУМАЕТЕ, ЭТО ГОРДОСТЬ? Голос сорвался на крик, стены задрожали от силы звука. — Я не хотел пить ее кровь, потому что БОЮСЬ! — выкрикнул я правду, которую не произносил вслух. — Боюсь, что не смогу остановиться! Что выпью ее досуха! Что убью единственное, что имело значение! Признание в страхе — это обнажение самой уязвимой части души. Валентин и Рафаэль замолчали, переваривая мои слова. — Вот почему я стер ей память, — продолжил я тише, задыхаясь. — Вот почему отослал. Не из благородства. Из страха перед собой. Я сполз по стене на пол, обхватил голову руками. — Я монстр, который хочет поглотить ее целиком, — прошептал я. — Сделать частью себя. Впитать каждую каплю, каждый вздох, каждую мысль. И эта одержимость страшнее любого голода. Темная любовь — это когда боишься не смерти объекта обожания, а того, что сам станешь его убийцей. Рафаэль встал, подошел, присел на корточки рядом. — Тогда научись контролировать, — сказал он. — Выпей ровно столько, сколько нужно для восстановления. Не больше. — Ты не понимаешь... — Понимаю, — перебил он. — Я врач. Знаю об одержимости больше, чем ты думаешь. Видел сотни зависимых, которые не могли остановиться. Он положил руку мне на плечо. — Но ты не обычный наркоман, — продолжил Рафаэль. — Ты Амон Моннери. Ты контролировал себя восемь веков. Контролировал голод, ярость, инстинкты. Сможешь и сейчас. — А если нет? — Тогда мы остановим тебя, — вмешался Валентин. — Силой, если понадобится. Я посмотрел на него, потом на Рафаэля. Братья. Проклятые, безжалостные, любящие монстры. — Вы готовы убить меня? — спросил я. — Готовы остановить, — поправил Валентин. — Разница существенная. Долгая пауза. Я смотрел на спящую Марию, на ее мирное лицо, на едва заметное движение груди при дыхании. Один укус. Ровно столько, чтобы выжить. Не больше. — Если я потеряю контроль, — сказал я медленно, — обещайте, что убьете меня. Не остановите. Убьете. — Амон... — ОБЕЩАЙТЕ! — рыкнул я. Валентин и Рафаэль переглянулись. — Обещаем, — сказал Валентин наконец. Я кивнул, начал подниматься. Братья помогли, поддержали с обеих сторон. Каждый шаг к кровати давался ценой нечеловеческих усилий. Ноги дрожали, зрение плыло, в ушах стоял звон. Семь дней без крови. Тело на грани полного отказа. Когда мы подошли к кровати, запах ударил с такой силой, что я едва не потерял сознание. Мария. Ее запах. Ванильный шампунь, чистая кожа, и под всем этим — кровь. Ее божественная, невозможная кровь. Голод взорвался внутри как вулкан. Каждая клетка кричала: "Бери! Пей! Поглощай!" Это испытание. Проверка того, человек ли я еще или окончательно превратился в зверя. — Развяжите ее, — приказал я хрипло. — Что? — Рафаэль нахмурился. — Зачем? — Потому что связанная добыча слишком легка, — объяснил я, и голос зазвучал нечеловечески. — Хищник не насыщается тем, что не сопротивляется. Голод требует борьбы. Парадокс зверя: неподвижная жертва не утоляет. Только трепещущая, борющаяся, отчаянно живая. — Если она будет драться, сопротивляться, — продолжил я, стискивая зубы, — это даст мне якорь. Напомнит, что она живая. Что я не должен убить ее. Рафаэль достал нашатырь, поднес к ее носу. Мария дернулась, закашлялась, открыла глаза. Первое, что она увидела — мое лицо. И закричала. Ожидаемо. — Мария, — позвал я, пытаясь говорить спокойно. — Не бойся. — КТО ВЫ?! — она попыталась отползти, но я схватил ее за запястье. Прикосновение обожгло сильнее огня. Ее пульс бился под моими пальцами — быстро, испуганно, так заманчиво... Контролируй. Ты должен контролировать. — Где я? Что происходит? — она дергалась, пытаясь вырваться. — ОТПУСТИТЕ! — Не могу, — прохрипел я, и голос звучал нечеловечески. — Прости. Прости, но не могу. Я притянул ее ближе, несмотря на сопротивление. Мое лицо приблизилось к ее шее, к тому месту, где когда-то оставил метку. — НЕТ! — закричала она, упираясь руками в мою грудь. — НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! Страх. Я чувствовал ее страх так ясно, словно он был моим собственным. И этот страх должен был остановить, отрезвить. Но голод был сильнее. Прости. Прости. Прости. Клыки вонзились в ее шею. Первая капля крови коснулась языка — и мир взорвался. Ничего не изменилось. Ее кровь была такой же божественной, такой же совершенной, как в первый раз. Может, даже лучше, потому что я был на грани смерти. Жизнь. Чистая, неразбавленная жизнь, текущая по венам. Я пил глубже, жаднее. Слышал, как Мария стонет — не от удовольствия, как раньше, а от боли и ужаса. Чувствовал, как она слабеет в моих руках. Останови. Ты должен остановиться. Но не мог. Голод требовал больше, еще больше, всю ее без остатка. — Амон, — голос Валентина как из-под воды. — Хватит. Ты выпил достаточно. Я не слышал. Продолжал пить, поглощать, впитывать. Мария перестала сопротивляться. Обмякла в моих руках, голова откинулась назад. — АМОН! — теперь кричал Рафаэль. — ТЫ УБИВАЕШЬ ЕЕ! Убиваю. Это слово пробило туман голода. Я оторвался от ее шеи, отпустил, отшатнулся. Мария упала на кровать безжизненной куклой. Лицо мертвенно-бледное, губы синие, дыхание почти не различимое. — Нет, — прошептал я, глядя на свои окровавленные руки. — Нет, нет, нет... Рафаэль кинулся к ней, начал проверять пульс, зрачки. — Жива, — сказал он облегченно. — Еле-еле, но жива. Я чуть не убил ее. Снова. Валентин подошел, положил руку мне на плечо. — Ты остановился, — сказал он тихо. — В последний момент, но остановился. — Я выпил слишком много, — выдавил я, чувствуя, как слезы жгут глаза. — Чуть не убил ее. — Но не убил, — настоял Валентин. — Это важно. Я посмотрел на Марию — бледную, израненную, едва живую. На ее шее кровоточили два прокола, кровь медленно сочилась на белые простыни. Монстр. Я доказал, что монстр. Но тело... тело чувствовало себя лучше. Намного лучше. Сила возвращалась с каждой секундой, наполняя мышцы, разгоняя кровь по венам. Призрачное сердце билось сильно, ровно, как будто никогда и не умирало. Цена моей жизни — ее боль. Справедливо ли это? — Рафаэль, — сказал я, не отрывая взгляда от Марии. — Исцели ее. — Сейчас, — он уже работал, останавливая кровотечение, вводя какие-то препараты.— Я украл у нее память, думая, что спасаю, — сказал я. — Украл выбор. Украл право знать правду. Свобода без знания — это просто другая форма рабства. Рафаэль закончил обрабатывать рану, вколол еще один препарат. — Она проспит несколько часов, — сказал он. — Тело восстановится. -- Уйдите...Дайте мне побыть с ней наедине... Они по одному вышли из комнаты, а я склонился к ней, втягивая ароматт. ее кожи и понимая, что дело вовсе не в ее крови. Дело в ней самой, в ее белой коже, во взмахе длинных ресниц. в голосе, в ее взгляде... в нем нет раболепия, нет похоти. Той что вызывает вампир...Там любовь. Просто обыкновенная нечеловеческая любовь к монстру. И я выдрал это из ее памяти. Оставил пустой...А сам переполнился так, что разрываюсь от эмоций. Любовь ли это? Так ее называют люди...Я никогда не любил. Я не знаю что это такое. Не любил, даже будучи человеком. А то, что я чувствую к Марии это не любовь это нечто безумное, темное, страшное и адское настолько, что меня буквально разрывает на куски от этих чувств. Взял ее руку в свою. Поцеловал каждый пальчик. Прижал ладонь к своей щеке. Потом наклонился и поцеловал уже порозовевшие губы. Бляядь, как бы я хотел мять их, сжирать, терзать, трахать ее до потери сознания. Но я ведь не сдержусь. Я выпью, я убью ее из-за того что контроль будет потерян. -- Прощай, мотылек...Лети маленькая. Огонь ббольше не сожрет тебя, он будет гаснуть и потухнет без твоей нежности. Я вышел из комнаты, прикрыл дверь и пошел по коридору. — Куда ты? — спросил Валентин. — Готовиться, — ответил я. — Дмитрий нападет через несколько часов. Нужно быть готовым. Я вышел из комнаты, закрыл за собой дверь. Прислонился к стене, позволяя себе момент слабости. Я спасен. Клан спасен. Но какой ценой? Впереди была война. Некоторые грехи не искупаются. Можно только принять наказание и надеяться, что оно будет достаточно жестоким. Но пока — до рассвета — я был жив. Силен. Готов убивать. И именно это спасет всех нас. Даже если после этого я потеряю единственное, что имело значение.