Глава 7

"Страшнее всего не стены, которые нас окружают, а те, что мы выстраиваем внутри себя. Мы думаем, что они защищают, но на самом деле — они превращают нас в узников собственных страхов, в заложников собственных желаний." Мария Утро наступило внезапно — серый свет просочился сквозь шторы, выдергивая меня из тяжелого забытья, которое нельзя было назвать сном. Я лежала, глядя в потолок, где плясали странные тени, слишком подвижные для простой игры света. Тело ломило, словно после изнурительной физической работы, хотя я всю ночь не сходила с места, свернувшись калачиком под одеялом. Вчерашняя сцена в саду стояла перед глазами с ужасающей четкостью — Амон и Лиза у фонтана, его безжалостные движения, кровь, серебрящаяся в лунном свете. А потом его взгляд, направленный прямо на меня — знающий, изучающий, оценивающий. Я поднялась с постели, чувствуя дрожь в коленях. Завтра... завтра ночью он хотел, чтобы я присутствовала при его "ужине". Что бы это ни значило, я знала — ничего хорошего меня не ждет. Комната казалась холоднее, чем вчера. Воздух застыл, будто загустев от напряжения. Я подошла к окну и отдернула шторы, впуская утренний свет. Сад внизу выглядел мирно, безмятежно — никаких следов ночного... представления. Фонтан журчал, как ни в чем не бывало, вода искрилась в лучах солнца. Я оглядела комнату, пытаясь найти хоть что-то, что могло бы помочь. Выхода не было — дверь заперта, окна на третьем этаже, слишком высоко для прыжка. Телефона нет, никакой связи с внешним миром. Только я, эта комната и целый день ожидания перед тем, что обещало стать самой страшной ночью в моей жизни. Я направилась в ванную, надеясь, что горячая вода смоет хотя бы часть тревоги. Повернула кран, и из него хлынула темно-красная жидкость, слишком густая для воды. Я отшатнулась, глядя, как раковина наполняется тем, что выглядело как... Кровь. Я закрыла глаза, досчитала до десяти. Открыла снова. Обычная вода. Прозрачная, чистая. Никакой крови. Галлюцинации? Игра воображения? Или этот дом начинал действовать на мой рассудок? Я умылась, стараясь не думать о том, что только что видела. Вернулась в комнату и замерла — шторы, которые я только что раздвинула, снова были задернуты. Я могла поклясться, что не трогала их. — Здесь кто-нибудь есть? — мой голос прозвучал слишком громко в тишине комнаты. Никакого ответа. Только скрип половиц где-то в глубине особняка, словно кто-то медленно шел по коридору. Я подошла к шторам и резко отдернула их. Солнце ударило в глаза, на мгновение ослепив. А когда зрение вернулось, я увидела его — Амона, стоящего в саду, прямо под моим окном. Он смотрел вверх, прямо на меня, и улыбался. В дневном свете его красота была еще более нечеловеческой — острые черты лица, бледная кожа, и эти невероятные, переливающиеся серебряные глаза, отражающие солнце, как зеркала. Я смотрела в них и терялась, меня затягивало как в бездну. И я ощущала, что с каждым нашим общением меня затягиват все больше. Мне хочется познать его глубину, хочется понять, что происходит там в глубине, в его груди...что чувствует это сердце. И чувствует ли оно что-то ко мне...Потому что мое трепещет при взгляде на него как бешеное. Он поднял руку в приветственном жесте, и в то же мгновение дверь в моей комнате щелкнула, открываясь. Я резко обернулась, ожидая увидеть его — как он мог так быстро подняться наверх? Но в дверях стояла не он, а девушка — молодая, с огненно-рыжими волосами и бледной кожей. Не Лиза. — Доброе утро, мисс, — произнесла она, входя с подносом. — Меня зовут Анна. Я ваша новая горничная. Её голос звучал странно — слишком высоко, с металлическими нотками, как у музыкальной шкатулки. Глаза — зеленые, яркие — смотрели сквозь меня, словно я была стеклянной. — Где Лиза? — спросила я, хотя уже знала ответ. Анна поставила поднос на столик. Чай, тосты, джем. Нормальный завтрак, словно это было нормальное утро в нормальном доме. — Лиза... нездорова, — ответила она, и на её губах мелькнула странная улыбка. — Но не беспокойтесь, скоро она поправится. Господин заботится о ней. Заботится. В голове вспыхнула картина — Амон, склонившийся над Лизой, его зубы, впивающиеся в её шею. — Что он с ней сделал? — слова вырвались прежде, чем я успела подумать. Анна замерла, и её лицо стало еще более безжизненным. — Господин делает то, что должен, — сказала она тихо. — То, что делал всегда. То, что делает нас... частью семьи. Она говорила механически, словно повторяя заученные фразы. Её глаза остекленели еще больше, зрачки расширились, занимая почти всю радужку. — Ешьте, пока не остыло, — она указала на поднос. — Господин не любит, когда его гости голодают. Последние слова она произнесла с ноткой странного удовлетворения, словно предвкушала что-то. — Я не голодна, — солгала я, хотя желудок скрутило от голода. Я не ела со вчерашнего утра. — Нужно есть, — настаивала Анна, и её голос стал жестче. — Господин приказал. Она взяла тост, намазала его джемом и протянула мне. Тёмно-красная масса стекала по краям, слишком густая для обычного варенья. Слишком похожая на... Я отшатнулась, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. — Что это? — выдавила я. — Малиновый джем, — ответила Анна с недоумением. — Из сада господина. Самый лучший. Она поднесла тост к своим губам и откусила кусок, демонстративно жуя. По её подбородку потекла капля красного сока, оставляя след, как от крови. — Видите? Вкусно, — она проглотила и снова протянула тост мне. — Ешьте. Я заставила себя взять хлеб и откусить крошечный кусочек. Джем был обычным — сладким, с кислинкой, действительно малиновым. Никакой крови. Только моё воображение, разыгравшееся после вчерашнего. — Господин просил передать, что вы можете свободно перемещаться по дому сегодня, — сказала Анна, наливая чай. — За исключением восточного крыла и подвала. Он хочет, чтобы вы... освоились. Освоилась. В доме, где стены, казалось, дышали, где из кранов текла кровь, где шторы двигались сами по себе. — Могу я выйти в сад? — спросила я, думая о возможности побега. Анна улыбнулась, словно читая мои мысли. — Конечно. Но территория ограждена. И... — она наклонилась ближе, и я уловила странный запах от её кожи — сладкий, металлический, как от ржавчины, — ограда реагирует на кровь. На кровь тех, кто подписал контракт. Она выпрямилась, и улыбка исчезла с её лица. — Будьте готовы к восьми вечера, — сказала она, направляясь к двери. — Я приду помочь вам одеться. Господин подготовил особый наряд для... сегодняшнего мероприятия. Дверь закрылась за ней, но я не услышала щелчка замка. Я подождала несколько минут, потом осторожно повернула ручку. Открыто. Я действительно могла выйти. Но куда? И, главное, зачем, если выхода из этой ловушки не было? Я решила обследовать дом, надеясь найти если не выход, то хотя бы понять, где я нахожусь и с чем имею дело. Особняк Моннери оказался гораздо больше, чем я предполагала — бесконечные коридоры, сотни комнат, лестницы, ведущие в никуда, двери, открывающиеся в стены. Часть помещений выглядела заброшенной — пыль, паутина, мебель, покрытая чехлами. Другие были безупречно ухожены, словно их готовили для приема важных гостей. Третьи... третьи выглядели так, будто в них произошло что-то ужасное — тёмные пятна на стенах и полу, разорванные занавески, разбитая мебель. Всё это время я чувствовала себя наблюдаемой. Не только глазами портретов на стенах, следивших за каждым моим шагом. Но чем-то большим, всеобъемлющим. Самим домом. В одном из коридоров я наткнулась на зеркало — огромное, от пола до потолка, в тяжелой золоченой раме. Я остановилась перед ним, глядя на своё отражение — бледное лицо, круги под глазами, растрепанные волосы. Я выглядела как призрак самой себя. Но когда я повернулась, чтобы идти дальше, в зеркале мелькнуло что-то — тень за моей спиной, силуэт, которого не было в реальности. Я резко обернулась. Никого. Снова посмотрела в зеркало. Там, за моим плечом, стояла женщина — молодая, красивая, с пустыми глазницами, из которых сочилась чёрная жидкость. Я закричала и отшатнулась. Зеркало разбилось — без всякой видимой причины, просто лопнуло, осыпаясь осколками к моим ногам. В каждом осколке отражалось моё лицо — искаженное ужасом, множившееся десятками копий. Я побежала, не разбирая дороги, желая только одного — оказаться подальше от этого коридора, от этого зеркала, от этого видения. Я не замечала, куда иду, поворачивая то направо, то налево, поднимаясь и спускаясь по лестницам, пока не оказалась в тупике — перед массивной дверью из темного дерева. Дверь была приоткрыта, и из-за неё лился тусклый свет. Я должна была уйти, вернуться к себе, в относительную безопасность своей комнаты. Но что-то — любопытство, отчаяние или просто безумие, охватившее меня в этом доме — заставило меня толкнуть дверь и войти. Комната за ней оказалась спальней — огромной, роскошной, с антикварной мебелью и шелковыми драпировками. В центре стояла кровать под балдахином — достаточно большая, чтобы на ней могли разместиться пять или шесть человек. Покрывало из темно-красного бархата было смято, словно кто-то недавно лежал на нём. Я поняла, где нахожусь, еще до того, как увидела его личные вещи на прикроватном столике — серебряный гребень с прядями чёрных волос, перстень с рубином, книгу на незнакомом языке. Спальня Амона. Я развернулась, собираясь бежать, но дверь захлопнулась перед моим носом — без ветра, без чьей-либо руки. Просто закрылась сама по себе. Я дернула ручку. Заперто. — Нет, — прошептала я, дергая сильнее. — Нет, нет, нет! — Да, — раздался голос за моей спиной. Мягкий. Насмешливый. Знакомый. Я медленно обернулась, уже зная, кого увижу. Амон сидел на краю кровати, глядя на меня с улыбкой кота, загнавшего мышь в угол. Он был одет просто — чёрные брюки, белая рубашка с расстегнутым воротом, обнажающим бледную шею и ключицы. Волосы распущены, спадают на плечи чёрным водопадом. Глаза светятся в полумраке комнаты, как у хищника. От его красоты перехватило горло. Это словно видеть перед собой само солнце и понимать, что оно сожжет тебя. А еще...понимать, что трепещет не только твое тело, а и сердце. Как будто оно чувствуе, что под коркой всего этого пафоса, безразличия и зла есть что-то...иное. Должно быть что-то иное. — Любопытство — опасная черта, Мария, — сказал он, поднимаясь. — Особенно в моем доме. Он приблизился — медленно, грациозно, как большая кошка, подкрадывающаяся к добыче. Я прижалась спиной к двери, желая просочиться сквозь неё, исчезнуть, оказаться где угодно, только не здесь. — Я... заблудилась, — выдавила я. — Простите. — Не извиняйся, — он остановился в шаге от меня. — Я же сказал — ты можешь ходить, где хочешь. Кроме восточного крыла и подвала. Он наклонился ближе, и я почувствовала его запах — сухой, терпкий, с нотками чего-то металлического. — Знаешь, почему? — прошептал он, его губы почти касались моего уха. — Потому что там я держу тех, кто... разочаровал меня. Тех, кто еще может быть полезен, но уже не заслуживает... комфорта. Я сглотнула, представляя, что — или кто — мог находиться в тех запретных частях дома. — Лиза? — вырвалось у меня. Он отстранился, и на его лице появилось удивленное выражение. — Лиза? — он рассмеялся, и этот смех прокатился по комнате, отражаясь от стен, множась эхом. — Нет, Лиза в своей комнате. Отдыхает. Восстанавливается. Она слишком... ценна, чтобы отправлять её в подвал. Он отошел к окну, давая мне возможность дышать. Солнечный свет падал на его фигуру, заставляя кожу светиться, словно изнутри. — Ты боишься меня, — это не был вопрос. — После того, что видела вчера. Я промолчала. Что я могла сказать? Что видела, как он пил кровь Лизы? Что поняла, что он не человек? Он уже задавал мне этот вопрос. Но ни один из нас не произнес это слово. — Это правильно, — продолжил он, глядя в окно. — Страх — рациональная реакция на опасность. А я опасен, Мария. Очень опасен. И чтобы ты там себе не напридумывала...я твоя погибель. Помни это всегда. Он повернулся ко мне, и на его лице играла странная улыбка — не хищная, не угрожающая, а почти... грустная. — Но знаешь, что забавно? — он подошел к кровати и сел на край. — Я мог бы убить тебя сотней различных способов с того момента, как ты переступила порог моего дома. Мог бы высосать твою кровь, твою жизненную силу, твою душу. Мог бы сломать тебя — физически, ментально, эмоционально. Как делал с другими. Как делал веками. Он похлопал по покрывалу рядом с собой, приглашая сесть. Я осталась стоять у двери. — Но я не хочу, — сказал он, и в его голосе прозвучала искренность, которая меня удивила. — Не с тобой. Ты... другая. — Чем? — слово вырвалось помимо воли. Он улыбнулся, словно я задала именно тот вопрос, которого он ждал. — Всем, — ответил он просто. — Тем, как... реагируешь на меня. Он встал и снова направился ко мне. На этот раз я не отступила — не потому, что не боялась, а потому, что некуда было бежать. — Я вижу это в твоих глазах, — сказал он, остановившись так близко, что я чувствовала холод, исходящий от его тела. — Не только страх. Но и... любопытство. Интерес. Притяжение. И еще кое-что... и это "кое-что" заставляет меня ощущать...то, что я не ощущал веками. Его пальцы коснулись моей щеки — легко, почти неощутимо. Холодные, как лед, они оставляли горящий след на коже. — Ты боишься меня, — продолжил он. — Но ты боишься не только за свою жизнь. Ты боишься за свою душу. За то, что я могу пробудить в тебе. За то, что уже пробудил. Маленькая моя, куколка, нельзя чувствовать... Я хотела отрицать, протестовать, кричать, что он ошибается. Но не могла. Потому что он был прав. То, что я чувствовала, наблюдая за ним вчера ночью, не было только страхом. Там было что-то еще — темное, постыдное, запретное. Желание, которого я не должна была испытывать. Притяжение, которое не имело права существовать. — А теперь иди, — сказал он, отворачиваясь. — Отдохни. Подготовься. Сегодняшняя ночь будет... весьма интересной. Дверь за моей спиной открылась сама по себе. Я попятилась, не в силах отвести от него взгляд, пока не оказалась в коридоре. Дверь захлопнулась, отрезая меня от него, от его комнаты, от его присутствия. Но не от его слов, которые продолжали звучать в моей голове, когда я брела обратно к себе, через лабиринт коридоров и лестниц. Не от его прикосновения, которое всё ещё горело на моей коже. Не от его обещания, которое звучало как угроза и как искушение одновременно. "Нельзя чувствовать" и это "Куколка"...почему-то то как он это произнес заставило меня затрепетать. Я вернулась в свою комнату и заперла дверь, хотя понимала — это не остановит его, если он захочет войти. В этом доме двери, стены, замки не имели значения. Всё здесь подчинялось ему — каждый камень, каждая половица, каждая молекула воздуха. Я подошла к окну, глядя на сад внизу. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные тона. Через несколько часов наступит ночь. В этот момент я поняла то, что подсознательно чувствовала с самого начала: дом был живым. Не просто старым зданием с историей, а живым организмом, дышащим, думающим, наблюдающим. Он был продолжением Амона — или Амон был продолжением его. Они существовали в симбиозе, питая друг друга, усиливая друг друга. И теперь этот живой дом хотел включить меня в свой организм. Сделать частью себя. Частью своего хозяина. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, чувствуя, как оно пульсирует под моей кожей — еле заметно, ритмично, как биение сердца. Большого, древнего сердца, качающего не кровь, а что-то гораздо более темное и опасное. И самое страшное — я не была уверена, что хочу сопротивляться. Часть меня — тёмная, потаенная часть, о существовании которой я не подозревала до встречи с Амоном — жаждала этого. Жаждала стать частью этой тьмы. Частью его. Что со мной происходит? Что он со мной сделал? И было ли это его воздействие, или он просто пробудил то, что всегда было внутри меня, скрытое под слоями социальных норм и морали? Я не знала ответов на эти вопросы. Но скоро — слишком скоро — мне предстояло их получить. И я не была уверена, что готова к этой правде. К правде о нём. И, что еще страшнее, к правде о себе самой.