Глава 8

"В каждом из нас живет палач и жертва, хищник и добыча. Мы думаем, что выбираем свою роль, но на самом деле это она выбирает нас — в тот момент, когда мы встречаем того, кто способен разбудить в нас первобытный страх. Или первобытное желание." Мария В дверь постучали ровно в семь вечера. Я вздрогнула, вырванная из оцепенения, в котором провела последние часы, сидя у окна и наблюдая, как солнце медленно исчезает за горизонтом, унося с собой последние крупицы надежды. — Войдите, — мой голос звучал хрипло, будто я не использовала его много дней. Дверь открылась, но вместо ожидаемой Анны на пороге стояла Гертруда — высокая, прямая как палка, с белыми, незрячими глазами, которые, казалось, видели больше, чем любые зрячие. Она была в том же строгом черном платье, что и при нашей первой встрече в конторе, где я подписала контракт своей кровью. — Добрый вечер, Мария, — сказала она, входя в комнату с неожиданной для слепой женщины уверенностью. — Пришло время подготовиться к вечеру. За ней вошли две служанки, несущие большую медную ванну. Следом — еще двое с кувшинами горячей воды и флаконами масел. Последней появилась Анна с коробкой в руках. — Я думала, что ты поможешь мне одеться, — сказала я, обращаясь к рыжеволосой горничной. Гертруда покачала головой. — Сегодня особый вечер, — ответила она. — Требующий особой... подготовки. Она сделала знак служанкам, и те начали наполнять ванну водой. Пар поднимался вверх, наполняя комнату ароматом роз и чего-то еще — терпкого, пряного, неузнаваемого. — Что происходит сегодня? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ. Слова Амона о "решающей ночи" эхом отдавались в голове. Гертруда улыбнулась — тонко, едва заметно, уголками губ. — Сегодня господин принимает важных гостей, — сказала она. — Своих братьев. Они нечасто собираются вместе. Очень... особенный случай. Братья. Амон никогда не упоминал о семье. Хотя что я вообще знала о нем, кроме того, что он был чем-то нечеловеческим, питающимся кровью и страхом? — Зачем я там нужна? — мой голос дрожал, выдавая страх, который я пыталась скрыть. Гертруда подошла ближе, и я почувствовала исходящий от нее запах — сухой, как старые травы, с нотками чего-то металлического. — Ты будешь... гостьей чести, — сказала она. — Господин хочет представить тебя семье. Это... большая честь. Она произнесла последние слова с такой странной интонацией, что мороз пробежал по коже. Это не звучало как честь. Это звучало как приговор. Служанки закончили приготовления и удалились, оставив только Анну, которая начала расстегивать мое платье. Я отстранилась. — Я могу сделать это сама. — Нет, — отрезала Гертруда. — Не можешь. Сегодня всё должно быть сделано правильно. По традиции. Её тон не оставлял места для возражений. Я подчинилась, позволяя Анне раздеть меня. Её пальцы были ледяными на моей коже, а лицо — безучастным, как у куклы. — Когда-то давно, — начала Гертруда, пока я входила в горячую воду, — существовал ритуал. Подготовка девственницы для жертвоприношения. Её омывали, умащали маслами, облачали в белые одежды. Делали... чистой. Достойной божества, которому предназначалась. Я замерла, ощущая, как ванна внезапно кажется ловушкой. Жертвоприношение? Это то, что меня ждет? — Но сегодня тебя ждет не алтарь. По крайней мере, не в прямом смысле. Анна начала мыть мои волосы, массируя кожу головы сильными, уверенными движениями. От её пальцев исходило странное тепло, проникающее глубже кожи, почти до костей. — Что меня ждет? — спросила я, когда смогла снова говорить. Гертруда стояла у окна, её профиль вырисовывался на фоне темнеющего неба. — Господин не сказал тебе? — она повернулась, и её белые глаза, казалось, смотрели прямо сквозь меня. — Ты будешь присутствовать на Совете. И на Пиршестве. Слова звучали зловеще, с большой буквы, как названия древних ритуалов. — Я не понимаю, — сказала я, чувствуя, как по спине пробегает дрожь, несмотря на горячую воду. — Скоро поймешь, — ответила Гертруда с той же странной улыбкой. — Когда увидишь их всех вместе. Четырех братьев Моннери. Четыре аспекта... одной сущности. Она подошла к ванне и опустила руку в воду. Её пальцы — узловатые, с длинными ногтями — скользнули по поверхности, оставляя странный след, будто масляная пленка расступалась под ними. — Амон — старший, — продолжила она. — Хранитель дома. Создатель мест силы. Кассиан — второй. Повелитель времени. Валентин — третий. Собиратель знаний. И Рафаэль — младший. Целитель... и разрушитель. Она произносила их имена с благоговением и страхом одновременно. — Они редко собираются вместе. Слишком... нестабильно. Но сегодня особый случай. — Какой? — выдавила я. — Ты, — ответила Гертруда просто. — Ты — особый случай, Мария. Первая за столетия, кто заинтересовал Амона... больше, чем как пища. Анна закончила с моими волосами и помогла мне выйти из ванны. Вода, стекающая с моего тела, казалась темнее, гуще, чем должна была быть. Почти как кровь. Гертруда сделала знак, и Анна открыла коробку. Внутри лежало платье — не белое, как я ожидала после разговора о жертвоприношениях, а черное. Настолько черное, что, казалось, оно поглощало свет. Шелк струился, как жидкая тьма, обещая облегать тело второй кожей. — Это традиция, — сказала Гертруда, словно читая мои мысли. — Черное для невест. Белое для жертв. Я сглотнула, чувствуя, как пересыхает горло. — Я не невеста, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Гертруда рассмеялась — сухим, шелестящим смехом, как шорох осенних листьев. — Ты еще не знаешь, кто ты, дитя, — сказала она. — Но скоро узнаешь. Сегодня ночью. Анна помогла мне одеться. Платье было именно таким, как я и предполагала — облегающим, с глубоким вырезом на спине, с разрезом до бедра, обнажающим ногу при каждом шаге. Оно делало меня уязвимой и в то же время... опасной. Как оружие, замаскированное под украшение. Гертруда достала из кармана своего платья маленькую шкатулку из черного дерева. Открыла её, и внутри я увидела ожерелье — тонкую серебряную цепочку с подвеской в форме капли. Внутри капсулы переливалась жидкость — прозрачная, но словно светящаяся изнутри. — Это традиционное украшение для... особых гостей дома Моннери, — сказала Гертруда, доставая ожерелье. — Надень его. Я не двинулась. Что-то в этом украшении казалось неправильным, опасным. — Что это? — спросила я, указывая на жидкость внутри капсулы. Гертруда улыбнулась, и на этот раз её улыбка была почти теплой. — Ты догадливее, чем большинство, — сказала она. — Это слеза. Твоя слеза. Господин хранил её... для особого случая. Я вспомнила свой сон — тот первый сон, когда Амон пришел ко мне, доведя до экстаза одним голосом. Как он собрал мою слезу, слизнул её с пальца. — Зачем? — прошептала я. — Защита, — ответила Гертруда. — И метка. Чтобы все знали, кому ты принадлежишь. Она подошла и сама застегнула цепочку на моей шее. Капсула легла точно между ключиц, холодя кожу. Я почувствовала странное тепло, разливающееся от нее — не обжигающее, а успокаивающее. Словно часть меня, находившаяся отдельно, вернулась на место. — А теперь волосы, — Гертруда сделала знак Анне, и та начала расчесывать мои еще влажные локоны. — Распущенные. Как господин любит. Она отошла к окну, пока Анна заканчивала с моей прической и наносила легкий макияж — всего лишь тушь для ресниц и прозрачный блеск для губ. Ничего яркого, ничего отвлекающего от самого платья, от моей обнаженной кожи, от подвески между ключиц. — Ты не первая, знаешь ли, — сказала Гертруда внезапно. — Не первая, кто привлек внимание господина... иначе. Были и другие. Но все они... разочаровали его. Рано или поздно. Я молчала, не зная, что ответить. Она повернулась ко мне, и в её незрячих глазах отражалось пламя свечей. — Ты знаешь, что происходит с теми, кто разочаровывает господина? — спросила она тихо. Я покачала головой, потом, вспомнив, что она не может этого видеть, произнесла: — Нет. — Хорошо, — она улыбнулась. — Лучше тебе и не знать. По крайней мере, пока. Часы на стене пробили восемь. Гертруда выпрямилась, словно по сигналу. — Пора, — сказала она. — Они ждут. Гертруда вела меня по коридорам особняка, которые я не видела раньше. Здесь не было пыли, паутины, запустения. Всё сияло чистотой, богатством, роскошью. Словно я попала в другое крыло, в другой дом, в другой мир. Мы спустились по широкой лестнице и оказались перед массивными дверями из темного дерева с серебряной ковкой. Двое слуг в ливреях — молодые мужчины с неестественно бледными лицами — стояли по обе стороны от входа. — Помни, — сказала Гертруда, остановившись перед дверями. — Не говори, пока к тебе не обратятся. Не смотри никому в глаза, кроме господина Амона. И что бы ты ни увидела, ни услышала... не кричи. Последнее предупреждение прозвучало как угроза. Она кивнула слугам, и те синхронно открыли двери. Зал за ними был огромным — с высокими потолками, расписанными фресками со сценами мифологических битв, с колоннами из черного мрамора, с хрустальными люстрами, в которых горели сотни свечей. В центре стоял длинный стол, накрытый для пиршества — серебряные приборы, хрустальные бокалы, тарелки из тончайшего фарфора. Но не это привлекло моё внимание. А четыре фигуры, стоящие у камина в дальнем конце зала. Четыре мужчины — все с той же нечеловеческой красотой, что и Амон, все с тем же ощущением древности, силы, опасности, исходящим от них как физическая волна. Амона я узнала сразу — его длинные черные волосы, собранные в низкий хвост, его серебряные глаза, его идеальное лицо, от взгляда на которое замирао сердце. Он был одет в черный костюм старинного покроя, с серебряными запонками и булавкой для галстука в форме феникса. Рядом с ним стоял мужчина чуть ниже ростом, но шире в плечах, с кудрявыми каштановыми волосами, собранными в небрежный пучок. Его глаза были золотистыми, с тем же металлическим блеском, что и у Амона. Одет он был более современно — в темно-бордовый костюм, который, казалось, был сшит специально для него. Третий был самым высоким — худощавым, с аристократической осанкой и платиновыми волосами, падающими на плечи. Его глаза были светло-голубыми, почти прозрачными, с тем же нечеловеческим свечением. Он носил костюм цвета слоновой кости, выделяясь на фоне темных одежд братьев. Четвертый — самый молодой на вид, с мягкими чертами лица и короткими темными волосами. Его глаза были зелеными, яркими, как изумруды. Он был одет проще остальных — в черный костюм. Все четверо повернулись, когда мы вошли. И я почувствовала их взгляды как физическое прикосновение — оценивающее, изучающее, голодное. — Господа, — произнесла Гертруда, склоняя голову. — Мария. Она подтолкнула меня вперед, и я сделала несколько неуверенных шагов, чувствуя, как подгибаются колени. Разрез на платье обнажал ногу при каждом движении, вырез на спине позволял ощущать прохладу зала на обнаженной коже. Амон отделился от группы и направился ко мне — грациозно, плавно, словно не шел, а скользил по мраморному полу. Остановился в нескольких шагах, разглядывая меня с легкой улыбкой. — Прекрасна, — произнес он, и его голос эхом отразился от стен зала. — Как я и обещал, братья. Он протянул руку, и я, после секундного колебания, вложила свою ладонь в его. Его пальцы сомкнулись вокруг моих — холодные, сухие, сильные. — Позволь представить, — сказал он, ведя меня к остальным. — Мои братья. Кассиан, — он указал на мужчину с каштановыми волосами, — Валентин, — на блондина, — и Рафаэль, — на самого молодого. Каждый из них слегка склонил голову при упоминании своего имени. Их взгляды были настолько похожи, несмотря на разные цвета глаз, — оценивающие, холодные, голодные. — Братья, — продолжил Амон. — Мария. Моя... гостья. В паузе перед последним словом я услышала десятки непроизнесенных вариантов. Жертва? Игрушка? Собственность? — Очаровательно, — произнес Кассиан, делая шаг вперед. Его голос был глубже, чем у Амона, с легким акцентом, который я не могла определить. — Теперь я понимаю твоё... увлечение, брат. Он обошел меня по кругу, разглядывая со всех сторон, словно товар на аукционе. Я почувствовала его взгляд на своей обнаженной спине как физическое прикосновение. — Такая... живая, — продолжил он. — Сколько в ней огня. Страсти. Страха. Он остановился за моей спиной, и я ощутила его дыхание на своей шее — холодное, как у Амона. Инстинктивно я прижалась ближе к Амону, ища защиты у того, кого боялась больше всего. Ирония ситуации не укрылась от меня. — Достаточно, Кассиан, — голос Амона был мягким, но в нем звучала сталь. — Она моя гостья. И под моей защитой. Кассиан усмехнулся, но отступил. Валентин, который всё это время наблюдал молча, шагнул вперед. — Интересно, — его голос был тихим, мелодичным, почти гипнотическим. — Столько силы в таком хрупком сосуде. Столько... возможностей. И как восхитительно она пахнет. Он протянул руку, словно собираясь коснуться моего лица, но остановился в миллиметре от кожи. Я почувствовала холод, исходящий от его пальцев. — Я бы хотел... изучить её, — сказал он, глядя на Амона. — Если ты позволишь, брат. — Не сегодня, — ответил Амон, и его рука на моей талии сжалась крепче. — Сегодня мы просто... знакомимся. Валентин кивнул и отступил. Четвертый брат, Рафаэль, всё это время стоял в стороне, наблюдая с выражением, которое я не могла прочесть. Теперь он подошел — медленно, осторожно, словно боясь спугнуть. — Она больна, — сказал он, и его голос был мягче, чем у остальных. — Не физически. Душевно. Столько боли. Столько страданий. Он смотрел не на меня — сквозь меня, словно видел что-то, недоступное обычному взгляду. — Её мать умирает, — продолжил он. — Медленно. Мучительно. Это разрывает её изнутри. Делает... уязвимой. Я вздрогнула. Откуда он знал о моей матери? Я никогда не говорила об этом с Амоном. — Я мог бы... помочь, — сказал Рафаэль, глядя на Амона. — Если ты позволишь... Амон улыбнулся — холодной, расчетливой улыбкой. — Возможно, — ответил он. — Но не сейчас. Сначала... пир. Потом дела. Он повел меня к столу, усаживая на место справа от себя. Братья заняли остальные места — Кассиан напротив меня, Валентин слева от Амона, Рафаэль рядом с Кассианом. Слуги — всё те же бледные, безмолвные фигуры — начали вносить блюда. Запах еды заставил мой желудок сжаться от голода — я не ела весь день, слишком поглощенная страхом перед тем, что ждет меня вечером. Амон наполнил мой бокал вином — темно-красным, почти черным в свете свечей. Потом свой. Остальные братья тоже получили по бокалу, но их напиток был гуще, темнее. Слишком густой для вина. — За воссоединение, — провозгласил Амон, поднимая бокал. — За семью. За кровь, которая нас связывает. Братья подняли бокалы, и я, после секундного колебания, последовала их примеру. Вино было терпким, с металлическим привкусом, слишком густым, слишком теплым. Я сделала маленький глоток и поставила бокал, чувствуя, как напиток обжигает горло. — Итак, — начал Кассиан, глядя на меня поверх своего бокала. — Расскажи нам, Мария, как ты оказалась в нашем скромном доме? Что привело тебя к моему брату? Я посмотрела на Амона, не зная, можно ли мне говорить. Он слегка кивнул, позволяя. — Я... нашла объявление, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — О работе. Подписала контракт. Кассиан рассмеялся — глубоким, раскатистым смехом, который эхом разнесся по залу. — Контракт! — воскликнул он. — Как формально, брат. Как... по-человечески. Он наклонился вперед, глядя мне прямо в глаза. — Знаешь ли ты, девочка, что на самом деле подписала? — спросил он. — Знаешь ли, какой кровью скреплена бумага? Я молчала, не зная, что ответить. Конечно, я подписала контракт своей кровью. Но что это значило — на самом деле, в этом странном, нечеловеческом мире братьев Моннери? — Оставь её, Кассиан, — вмешался Валентин. — Она не понимает. Пока. Он отпил из своего бокала, и я заметила, как его кадык дернулся при глотке, как легкий румянец появился на бледных щеках. Словно напиток оживлял его, наполнял энергией. — Амон всегда был... сентиментальным, — продолжил Валентин, глядя на старшего брата с легкой насмешкой. — Всегда искал что-то большее, чем просто... насыщение. Всегда хотел... связи. Амон улыбнулся, но в его улыбке не было веселья. — А ты, брат, всегда был... поверхностным, — ответил он. — Видел только то, что перед глазами. Никогда — то, что скрыто глубже. Валентин поджал губы, но промолчал. Между братьями явно существовало напряжение, история конфликтов, уходящая глубже, чем я могла представить. — Она особенная, — вмешался Рафаэль, глядя на меня своими яркими зелеными глазами. — Я чувствую это. Её кровь... её суть... не как у других. Он протянул руку через стол, словно собираясь коснуться моей, но остановился, когда Амон слегка покачал головой. — Прости, брат, — сказал Рафаэль с легкой улыбкой. — Я забыл твои... правила. Амон кивнул, принимая извинения. Потом повернулся ко мне. — Мои братья не часто бывают здесь, — сказал он. — У каждого свои... интересы. Свои территории. Свои... вкусы. Он сделал паузу, глядя на каждого из братьев по очереди. — Но сегодня особый случай, — продолжил он. — Сегодня мы обсуждаем... угрозу. Нашей семье. Нашему клану. Атмосфера за столом мгновенно изменилась. Шутливость, насмешливость исчезли, сменившись напряжением. — Клан Кровавой Розы, — произнес Кассиан, и в его голосе прозвучала откровенная ненависть. — Они становятся... дерзкими. — Они всегда были дерзкими, — возразил Валентин. — Но сейчас они стали... опасными. Они нашли способ... увеличить свою силу. — Они охотятся на нашей территории, — добавил Рафаэль. — Забирают то, что принадлежит нам. Амон молчал, слушая братьев. Потом повернулся ко мне. — Видишь ли, Мария, — сказал он, и его голос был мягким, почти интимным, — мир гораздо сложнее, чем ты думаешь. Гораздо... темнее. И мы не единственные его обитатели. Он сделал жест, и слуги начали убирать тарелки, которые я даже не заметила, когда опустели. Сама я едва притронулась к еде, слишком поглощенная разговором вокруг. — Есть другие... семьи, — продолжил Амон. — Другие кланы. С другими... аппетитами. Другими методами. Другими... целями. Он поднял свой бокал, разглядывая темную жидкость внутри. — Мы, Моннери, придерживаемся... традиций, — сказал он. — Правил. Границ. Мы берем то, что нам нужно, но не больше. Мы соблюдаем... баланс. Он отпил из бокала, и я заметила, как его зрачки расширились, как легкий румянец окрасил бледные щеки. — Но есть те, кто не знает границ, — продолжил он. — Кто берет всё, до последней капли. Кто оставляет за собой только смерть.