Глава 9

Братья поднялись из-за стола почти синхронно, словно по невидимому сигналу. Валентин первым направился к выходу, его платиновые волосы мерцали в свете свечей. — До завтра, Амон, — сказал он, не оборачиваясь. — Не заставляй девочку ждать слишком долго. Время не терпит. Кассиан хлопнул старшего брата по плечу. — Помни — мы семья, — произнес он со странной интонацией. — Что бы ни говорили о твоих... методах. Рафаэль задержался у двери. — Она страдает, — сказал он тихо, глядя на меня. — Её боль... красивая. Но не позволяй ей затянуться слишком надолго, брат. Даже самые прекрасные цветы вянут без должного ухода. И они ушли, оставив нас одних в огромном зале. Свечи потрескивали, отбрасывая пляшущие тени на стены. Амон стоял у камина, глядя в огонь, и его профиль казался высеченным из мрамора. Я должна была молчать. Знала, что должна. Но что-то в его позе, в том, как он смотрел на пламя, заставило меня заговорить. — Ты их любишь, — сказала я тихо. Он не повернулся. — Ты любишь своих братьев, — продолжила я, не понимая, зачем говорю это. — Я видела. Когда ты на них смотришь... там есть что-то живое. Его плечи слегка напряглись. — Даже у таких, как ты, есть сердце, — добавила я почти шепотом. Амон замер. Потом медленно повернулся ко мне, и на его лице играла странная улыбка — не злая, не насмешливая, а какая-то... пустая. — Сердце? — переспросил он, и в его голосе прозвучали нотки удивления. — Ты думаешь, у меня есть сердце? Он начал приближаться — медленно, грациозно, как хищник, который уже не спешит, потому что добыча все равно никуда не денется. — Какая... милая наивность, — продолжил он. — Хочешь увидеть мое сердце, Мария? Что-то в его тоне, в блеске его глаз заставило меня отступить. Но было уже поздно — он шагнул вперед и притянул меня к себе одним резким движением. — Смотри внимательно, бабочка, — прошептал он мне на ухо. Одной рукой он удерживал меня, а другой рванул на себе белую рубашку. Пуговицы отлетели, ткань разорвалась, обнажая его грудь — бледную, безупречную, с рельефными мышцами. И с чудовищным шрамом посередине. Рубец тянулся от левого плеча к правому ребру — неровный, грубый, словно кто-то вырезал кусок плоти тупым ножом. Кожа вокруг него была темнее, почти серой, а из самого шрама сочилась черная жидкость — не кровь, что-то более густое, более мертвое. Я открыла рот, чтобы закричать, но звук застрял в горле. — Нравится? — спросил Амон с той же пустой улыбкой. — Но это еще не все. Он впился пальцами в края шрама и рванул кожу в стороны. Я закричала — громко, пронзительно, от ужаса. Там, где должно было быть сердце, зияла черная дыра. Пустота. Ничто. Просто провал в его груди, из которого исходил холод — такой сильный, что воздух вокруг мерцал, как над раскаленным асфальтом. — Видишь? — прошептал он, не обращая внимания на мой крик. — Никакого сердца. Никакой любви. Никакой человечности. Только пустота. Кожа начала медленно стягиваться, затягивая отверстие. Черная жидкость перестала сочиться, рана закрылась, оставив только рубец — такой же уродливый, как и был. Он отпустил меня, и я рухнула на пол, не в силах стоять на дрожащих ногах. Желудок скрутило от тошноты, в глазах плясали черные точки. — У меня нет сердца, бабочка, — сказал он, поправляя остатки рубашки. — Ты ошиблась. И в любовь мы играть не будем. Он наклонился и схватил меня за запястье, поднимая с пола. — Мы поиграем в другую игру, — добавил он с улыбкой, в которой не было ничего человеческого. — Гораздо более... интересную. И потащил меня к выходу из зала, волоча за собой, как куклу. Я не сопротивлялась — не могла. Ужас от увиденного парализовал, лишил способности думать, чувствовать что-то кроме животного страха. — Синяя комната, — сказал он, не оборачиваясь. — Там ты узнаешь, что значит принадлежать существу без сердца. "Самое изощренное наказание — не боль, а удовольствие, которое никогда не завершается. Когда тело требует того, что разум отвергает, когда желание становится оружием против самой себя." Мария Синяя комната встретила меня холодом. Амон толкнул меня внутрь так грубо, что я упала на колени, больно ударившись о мраморный пол. Дверь захлопнулась за нами с окончательным щелчком замка. — Встань, — приказал он. Я медленно поднялась, все еще не в силах прийти в себя после увиденного. Образ его груди с зияющей дырой стоял перед глазами, не давая думать ни о чем другом. — Ты хотела увидеть мое сердце, — сказал он, подходя к столику у окна. — Теперь ты знаешь правду. Я — пустота. И эта пустота требует заполнения. Он налил себе что-то из графина — темную жидкость, которая в лунном свете выглядела почти черной. — Знаешь, чем я питаюсь, Мария? — он повернулся ко мне, держа бокал. — Не только кровью. Эмоциями. Страхом. Болью. И... — он сделал глоток, — удовольствием. Что-то в том, как он произнес последнее слово, заставило меня отступить к двери. — Ты боишься меня больше, чем раньше, — констатировал он с удовлетворением. — Хорошо. Но страх — это только начало. Я покажу тебе весь спектр эмоций, которыми можно наслаждаться. Страх, унижение, стыд… и то, как они смешиваются с возбуждением. Ты не представляешь, на что способна женщина, когда ей не оставляют выбора. Он поставил бокал и медленно пошёл ко мне. Шёл, как хищник, не спеша, зная, что мне уже некуда деться. А ведь я испытывала далеко не страх. Мне казалось я вижу его боль, я понимаю, что он не такой каким хочет казаться, пусть у него нет сердца...но ведь это метафора. Сердце просто качает кровь, а любовь живет совсем не там. Она в разуме, она в душе, она в крови, она реагирует на запах, на звух голоса...Как я на него. Но как можно влюбляться в того, кто никогда не ответит взаимностью... в вампира. — Садись на кровать, — его голос стал ниже, горячей шелковой лентой оплёл мне горло. — Нет, — выдохнула я, больше не зная, чего боюсь сильнее — его прикосновений или их отсутствия. Он остановился. Улыбка на его лице не имела ничего общего с теплом. Это была усмешка повелителя, играющего с жертвой. — Садись. На. Кровать. — Голос не повысился, но стал тверже. Это не был приказ. Это была реальность, в которой у меня не было воли. Мои ноги дрогнули, как у куклы на нитях, и я села. Осторожно, как на лезвие. — Лучше, — одобрил он. — А теперь закрой глаза. — Я не... — Закрой глаза, бабочка, — его голос изменился. Стал бархатным, ласковым, почти вкрадчивым. — Или я сделаю это за тебя. И ты больше никогда их не откроешь. Я зажмурилась. Брови дрогнули, и щеки тут же стали влажными от подступающих слёз. — Умница, — он подошёл ближе, голос стал горячим, обволакивающим. — А теперь слушай. Только мой голос. Никаких мыслей. Никаких желаний, кроме тех, что я в тебя вложу. Тишина была звенящей. Лишь моё дыхание, короткое, сбивчивое. И его голос: — Представь, Мария… что я стою перед тобой. Голову наклонил чуть вбок, пальцы разомкнуты. Я не прикасаюсь, нет. Пока. Но уже чувствую твоё тепло. Пауза. — А теперь я тянусь к тебе. Медленно. Только одним пальцем. И веду по твоей шее… к ключицам… по ложбинке между грудей. Почувствовала? Я всхлипнула. Ничего не было, но кожа горела. Как будто он действительно был рядом. — Твоя грудь поднимается всё быстрее. Соски напряглись. Хочешь, чтобы я коснулся их, не так ли? Хочешь, чтобы я опустился на колени и взял их в рот, грубо, жадно, голодно. Но я не дам тебе этого. Пока нет. Я захрипела, будто от нехватки воздуха. — Ты мокрая...влажная. Я чувствую это. Твое тело зовёт меня, взывая, как животное. — Нет… — прошептала я, дрожа. — Да. И ты это знаешь. Ты вся дрожишь от потребности. Даже твой голос хочет меня, когда ты произносишь "нет". Это такая забавная ложь. Я опустила руки на простынь, стискивая ткань. — Я мог бы раздвинуть твои ноги прямо сейчас. Я бы начал лизать тебя, медленно, с наслаждением, пока ты не начнёшь кричать. Пока ты не забудешь свое имя и останешься только стоном, разрывающим тишину, только телом, жаждущим отдаться мне. Мог бы. Но не стану. — Зачем... ты это делаешь? — выдохнула я. — Потому что могу. Потому что ты моя. И потому что мне нравится видеть, как ты ломаешься — не от крика, не от боли, а от желания, которое не находит выхода. — Это... жестоко. — А ты не хочешь жестокости? Это самое вкусное. Твое сопротивление. Особенно вкусны твои глупые мысли о моем сердце. А еще вкуснее твой клитор у меня во рту когда нежно посасываю его и дразню клнчиком языка. Чувствуешь? Он шептал, а я сгорала. Цеплялась за остатки здравого смысла, но он рушился под тяжестью одного только его голоса. Я представляла. Боже, я представляла себе это искушение, этот сумасшедший оргазм, который я испытаю, если он коснется меня... Я извивалась на кровати, задыхаясь, моля о прикосновении, которого он не давал. О завершении, которое оставалось недостижимым. — Пожалуйста, — выдавила я наконец. — Что "пожалуйста"? — в его голосе звучало торжество. — Я... я не могу больше... — Не можешь что? Скажи это. Скажи, чего ты хочешь. Слезы текли по щекам. Тело горело от неудовлетворенного желания. Разум кричал, что это неправильно, но потребность была сильнее. — Коснись меня, — прошептала я. — Нет, — ответил он просто, и его голос снова зазвучал издалека. — Это урок, бабочка. Урок того, что я могу делать с тобой одними словами. Что буду делать, пока ты не подчинишься полностью. Я открыла глаза. Он стоял у окна, спиной ко мне. Далеко. Он даже не приближался. Все это время он просто говорил, а мое тело реагировало на его голос, как на настоящие прикосновения. — Ты чудовище, — выдавила я, стараясь унять дрожь. — Да, — он повернулся, и его улыбка была полна темного удовольствия. — И ты это знала с самого начала. Но это не мешает тебе хотеть меня, не так ли? Он подошел к двери, достал ключ. — И в конце концов ты поймешь: единственное, что может заполнить пустоту в моей груди — это твоя боль. Твое унижение. Твоя полная, абсолютная зависимость от меня. Дверь захлопнулась, оставив меня одну — разгоряченную, униженную, ненавидящую себя за каждый стон, который он заставил меня издать. Я свернулась калачиком на кровати, чувствуя, как тело все еще требует завершения, которого он не дал. Он был прав — я ненавидела себя. За слабость. За то, что поддалась. За то, что часть меня все еще жаждала его прикосновений. Но больше всего я ненавидела его. За то, что он показал мне эту темную сторону моей натуры. За то, что заставил осознать: во мне живет нечто, что откликается на его чудовищность. Откликается так, что дух захватывает. Одно его имя бьется каждым слогом в уничон моему сердцу. Я влюбилась. Дура...какая же дура. Надо бежать отсюда, надо спасаться, а я.... я чувствую адскую тягу к монстру. Я вижу в нем что-то чловеческое и наверное это самая большая моя ошибка. И он знал это. Питался этой ненавистью так же жадно, как и моим желанием. Потому что и то, и другое делало меня зависимой от него. Проснулась я на рассвете от ощущения, что кто-то шепчет мое имя. Открыла глаза — комната была пуста. Но подвеска на груди пульсировала теплом, и тогда я услышала его голос в своей голове. Доброе утро, моя бабочка. — Оставь меня в покое, — прошептала я. Никогда, — его ментальный смех эхом отозвался в сознании. — Ты моя теперь. Мой проект. Моя... игрушка. — Я тебя ненавижу. Знаю. И это прекрасно. Твоя ненависть питает меня так же хорошо, как и твое желание. Возможно, даже лучше. Я прижала ладони к ушам, пытаясь заглушить его голос. Бесполезно. Сегодня Валентин изучит твою кровь. Узнает, что делает тебя особенной. А завтра... завтра мы продолжим наши игры. И на этот раз я не буду таким... милосердным. Его присутствие исчезло, оставив меня с пониманием ужасающей правды: он только начал. Все, что было до этого — лишь разминка перед настоящим адом, который он готовил для меня. И самое страшное — часть меня с нетерпением ждала этого.