Глава 10

"Смерть — это не конец истории, а её кульминация. Все остальное — лишь затянувшаяся экспозиция к тому моменту, когда занавес наконец опустится. И самое ужасающее — понимать, что ты всего лишь зритель в чужом спектакле." Мария Три дня прошло с той ночи в Синей комнате. Три дня, в течение которых я избегала смотреть в зеркала, боясь увидеть в собственных глазах отражение той женщины, которой становилась под его влиянием. Той, которая стонала от одного лишь звука его голоса. Той, которая умоляла о прикосновениях чудовища. Валентин изучал мою кровь два дня подряд — брал образцы, проводил какие-то тесты, записывал результаты в кожаный журнал архаичными символами. Его лаборатория пахла металлом, серой и чем-то кислым, что заставляло глаза слезиться. Он работал молча, лишь изредка бормоча что-то себе под нос на том древнем языке, которым говорили между собой братья. А Амон... Амон исчез. Не физически — я чувствовала его присутствие в доме, ощущала его взгляд на себе, когда шла по коридорам. Но он не появлялся, не говорил со мной, даже мысленно. Словно потерял интерес. Словно я уже дала ему то, что он хотел получить — мое унижение, мою слабость, мое падение. И это бесило меня больше, чем любые пытки. Сегодня утром Анна сообщила, что я могу свободно перемещаться по дому. "Господин занят важными делами," — сказала она своим механическим тоном. Важными делами. Видимо, ломание моей воли больше не входило в число приоритетов. Я бродила по особняку, изучая комнаты, коридоры, лестницы — все то, что раньше было запретным. Дом казался еще больше, чем я предполагала. Анфилады залов сменялись узкими проходами, парадные лестницы — потайными ходами, роскошные апартаменты — заброшенными каморками. В одном из крыльев я наткнулась на портретную галерею — десятки картин в тяжелых рамах, изображающих людей в одеждах разных эпох. Все они были невероятно красивы, все обладали той же нечеловеческой притягательностью, что и братья Моннери. Мужчины и женщины с серебряными, золотыми, изумрудными глазами. С кожей цвета слоновой кости и губами, слишком красными для живых людей. Семья. Клан. Династия монстров, уходящая корнями в глубь веков. Под каждым портретом была табличка с именем и датами. Амон Моннери, 1189-... Дата смерти отсутствовала. Как и у всех остальных. Потому что они не умирали. Они просто... существовали. Век за веком. Питаясь, охотясь, собирая коллекцию сломленных душ. Я остановилась перед портретом женщины с каштановыми волосами и печальными зелеными глазами. Элизабет Моннери, 1456-... На ней было белое платье, но что-то в ее взгляде говорило о том, что белый цвет не отражал ее сущности. Она была такой же хищницей, как и остальные. — Красивая, не правда ли? Я обернулась. Рафаэль стоял в дверном проеме, рассматривая меня с тем же профессиональным интересом, с каким врач изучает интересный случай. — Моя прапрабабушка, — добавил он, подходя ближе. — Она была... особенной. Как и ты. — Особенной? — Способной любить, — он остановился рядом со мной, глядя на портрет. — Среди нас это редкость. Большинство утрачивает эту способность сразу после обращения. Но некоторые... некоторые сохраняют что-то человеческое. Он повернулся ко мне, и в его зеленых глазах я увидела что-то, чего не ожидала — сочувствие. — Это делает их одновременно ценными и опасными, — продолжил он. — Амон это знает. Потому и играет с тобой так осторожно. — Играет? — я засмеялась, и смех прозвучал горько. — Да...все вы играете. Только я не понимаю зачем. Вы же можете просто убивать, не издеваться. — Да, можем, но с годами просто убийство теряет свою прелесть и уже не приносит наслаждение, гораздо интереснее пить эмоции, от эмоций кровь становится вкуснее, насыщеннее. Амон самый изощренный из нас...И ты его заинтересовала, он изучает тебя, он пьет твои эмоции... Но делает это не так, как с другими. Ты еще жива. Еще сохраняешь разум. Это... необычно. Он сделал паузу, словно обдумывая, стоит ли продолжать. — Видишь ли, обычно его жертвы не доживают до стадии эмоциональных пыток. Он просто берет то, что хочет, и выбрасывает оболочку. Но с тобой... — С тобой он медлит. Словно пытается сохранить что-то ценное. Слова Рафаэля резонировали с чем-то глубоко внутри меня. Я и сама чувствовала эту странность в поведении Амона — жестокость, смешанную с какой-то осторожностью. Садизм, приправленный неожиданными моментами... не нежности, нет, но воздержания. А мне так хотелось, чтобы он сорвался. Мне кажется его любовь была бы обжигающей, любовь существа, которому нечкм любить. А ведь я... я уже люблю его. За что? Я сама не знаю. Меня затянуло в него как в воронку и я не могу выбраться. Да и не хочу. И это страшно. — Зачем ты говоришь мне это? — спросила я. Рафаэль улыбнулся — грустно, почти по-человечески. — Потому что среди нас есть те, кто помнит, каково это — чувствовать. И иногда... иногда мы жалеем о том, что потеряли. Он повернулся к выходу, но на пороге остановился. — Будь осторожна, Мария. То, что делает тебя ценной для Амона, может стать твоей погибелью. Любовь — опасная вещь в мире монстров. Он ушел, оставив меня наедине с портретами и размышлениями о его словах. Любовь. Он говорил о любви так, словно она была болезнью. Проклятием. Слабостью, которая могла убить. Может, так и было. Может, именно поэтому Амон так яростно отрицал любые человеческие чувства. Не потому, что не мог их испытывать, а потому, что боялся. Я покинула портретную галерею и направилась дальше по коридору. Нужно было отвлечься от этих мыслей, от опасных надежд, которые начинали зарождаться в душе. Амон был монстром. Я видела его грудь, лишенную сердца. Слышала его слова о пустоте, которая требует заполнения. Он не изменится. Не станет лучше. Не полюбит. Я спустилась по узкой лестнице в ту часть дома, где еще не была. Коридор здесь был более простым — каменные стены, низкие потолки, минимум декора. Слуги, видимо, или подсобные помещения. Одна из дверей была приоткрыта. Я заглянула внутрь — комната оказалась маленькой, с единственным окошком под потолком. Кровать, стул, небольшой комод. Спартанская обстановка для прислуги. Но что-то заставило меня войти. Может, запах — слишком сладкий, слишком приторный, словно увядшие цветы. Или тишина — такая полная, что даже собственное дыхание казалось оглушительным. Я сделала несколько шагов вглубь комнаты и замерла. На кровати лежала девушка. Сначала я подумала, что она спит. Поза была почти естественной — на боку, руки под щекой, длинные светлые волосы разметались по подушке. Лицо спокойное, даже умиротворенное. Губы слегка приоткрыты, словно она вот-вот заговорит. Но она не дышала. Я подошла ближе, сердце колотилось так громко, что казалось, его слышно по всему дому. Кожа девушки была восковой, неестественно бледной. Глаза закрыты, но под веками угадывались темные круги. На шее — два маленьких прокола, едва заметных, аккуратных, как от укола иглы. Но самое страшное было не это. Самое страшное — выражение ее лица. Экстаз. Блаженство. Словно она умерла в момент высшего наслаждения. — Кристина, — прошептала я, узнав девушку. Та самая служанка, которая предупреждала меня в первый день. Которая говорила о "выбранных" женщинах. Которая исчезла три дня назад, и все делали вид, что ее никогда не существовало. Я протянула руку к ее лицу, но не решилась коснуться. Кожа выглядела так, словно рассыплется от прикосновения. Словно девушка была сделана из хрупкого фарфора, который может разбиться от малейшего движения. — Красиво, не правда ли? Голос за спиной заставил меня подпрыгнуть. Я обернулась и увидела Амона в дверном проеме. Он был безупречен, как всегда — идеально сидящий костюм, аккуратно уложенные волосы, лицо, которое можно было бы назвать ангельским, если бы не глаза. Холодные. Пустые. Мертвые. — Что ты с ней сделал? — выдавила я. Он вошел в комнату, двигаясь с той грацией, которая всегда завораживала и пугала одновременно. — То же, что делаю со всеми, кто мне наскучивает, — ответил он равнодушно. — Взял то, что хотел, и оставил оболочку. Он подошел к кровати и посмотрел на мертвую девушку с чем-то вроде профессионального удовлетворения. — Она была... приятной. Покорной. Готовой на все ради одного моего взгляда. Именно то, что нужно для быстрого утоления голода. — Ты убил ее, — мой голос звучал как чужой. — Я накормился, — поправил он. — Это разные вещи. Смерть была просто... побочным эффектом. Он повернулся ко мне, и на его лице появилась улыбка — та самая, которая заставляла мой желудок сжиматься от страха. — Но ты... ты другая. С тобой я не тороплюсь. Потому что хочу насладиться процессом. Каждым этапом. Каждым моментом твоего падения. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отступила, уперевшись спиной в стену. — Знаешь, что самое прекрасное в медленном разрушении? — спросил он, наклоняясь так близко, что я чувствовала холод его дыхания. — Момент, когда жертва начинает наслаждаться собственной агонией. Когда она понимает, что боль — это единственное, что заставляет ее чувствовать себя живой. Его рука коснулась моей щеки — легко, почти нежно. Но в этом прикосновении была угроза. — Ты почти там, бабочка, — прошептал он. — Я чувствую это. Ты начинаешь жаждать моего внимания. Даже когда это внимание причиняет боль. Особенно тогда. Я хотела отрицать, кричать, что он ошибается. Но не могла. Потому что где-то в глубине души знала — он прав. Эти три дня без него были пустыми. Безвкусными. Словно цвета поблекли, а звуки стали глухими. — Но я не хочу, чтобы ты кончила как Кристина, — продолжил он, отстраняясь. — Быстрая смерть в момент экстаза — это для обычных игрушек. Для тебя у меня другие планы. Он подошел к мертвой девушке и провел пальцем по ее щеке. Кожа не изменилась под его прикосновением — она была уже далеко за гранью, где прикосновения имели значение. — Видишь, как спокойна? — спросил он. — Как умиротворена? Это потому, что в последний момент она получила то, о чем мечтала всю жизнь. Полное растворение. Абсолютное подчинение. Экстаз без границ. Он повернулся ко мне, и его глаза светились в полумраке комнаты. — Но тебе я дам больше. Дам возможность жить. Столько, сколько будешь полезна. Столько, сколько твоя кровь будет... питательной. Мороз пробежал по спине. Донор. Живой источник крови. Скот, которого держат для дойки. — Я не соглашусь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. Он засмеялся — тихо, почти ласково. — А выбора у тебя и нет, бабочка. Валентин подтвердил — твоя кровь особенная. Насыщенная. Одна капля стоит литра обычной. Ты думаешь, я позволю такому сокровищу просто уйти? Он направился к выходу, но на пороге остановился. — А пока... наслаждайся зрелищем, — сказал он, кивнув на мертвую девушку. — Это твое будущее, если разочаруешь меня. Если окажешься такой же скучной и предсказуемой, как все остальные. — А что, если я не разочарую? — вырвалось у меня. Он обернулся, и его улыбка стала еще шире. — Тогда ты получишь то, чего не было ни у одной из моих жертв, — ответил он. — Долгую жизнь. В комфорте. В роскоши. Как ценный экспонат в моей коллекции. Дверь закрылась за ним, оставив меня наедине с мертвой девушкой и пониманием ужасающей правды. Я стояла на развилке. С одной стороны — быстрая смерть в экстазе, как у Кристины. С другой — жизнь живой батарейки, источника крови для монстра, который будет питаться мной годами. И самое страшное — я не была уверена, какой из вариантов хуже. Я медленно вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. В коридоре было тихо, только мои шаги эхом отдавались от каменных стен. Но внутри бушевала буря — страх, отвращение, ужас и... предвкушение. Темное, постыдное предвкушение того, что ждет меня впереди. Потому что Амон был прав. Я начинала жаждать его внимания. И чем дальше, тем больше мне нравилась мысль о том, что я особенная. Что он выбрал именно меня. Что готов сохранить мне жизнь, когда других убивает без раздумий. Пусть даже цена этой жизни — моя кровь. Пусть даже это означало стать его собственностью. Я возвращалась в свою комнату, понимая, что перешла еще одну черту. Что стала на шаг ближе к тому, чтобы принять свою участь. К тому, чтобы согласиться быть его донором ради возможности остаться живой. И это пугало меня больше всего.