Глава 6. Помощь. 28 апреля.
За ночь растаял последний пласт старого снега за псарней, ну а трава давно и настойчиво пробивалась из холодной земли. Наша кухня разнообразилась свежими травами, некоторые умелицы даже умудрялись сооружать салаты. Вот уж точно - настоящая женщина должна уметь делать из ничего три вещи: салат, прическу и скандал. Ну я не претендую.
Щенки подросли. Самого крупного вчера забрали на псарню маэрда, а Чани и Блэк пока жили у нас. Да, я все-таки звала малышку именем своей собаки. Сначала поправляла себя, а потом плюнула. Никому этим хуже не сделаю.
– Может погуляем? - Павел проводил меня до самой псарни.
– Я не скоро освобожусь. Нужно выгулять щенков.
– Могу я составить тебе компанию?
– Бродить кругами по выгульнику? - я улыбнулась.
– Можем пойти в лес.
Я задумчиво посмотрела в сторону деревьев. Потом кивнула.
– Пойду спрошу Луиса-Хосе.
– Возьми только Чани, я выгуляю Блэка, - мой старший товарищ не стал противиться. - Она от тебя ни на шаг не отойдет, я знаю. Но далеко не заходи.
– Да куда мы денемся, - хмыкнула я. - Ни я, ни Павел в лесу не ориентируемся.
– Твой парень?
– Что? - искренне удивилась. - Нет!
– Значит, только хочет им стать.
– Да ну тебя! Просто человек соскучился по родному языку.
– Ну да, ну да, - прогудел испанец, не пряча насмешки. И я сбежала, прихватив с собой Чани.
– Как тебе здесь живется? - спросил Павел, когда мы дошли до опушки.
Я втянула воздух - жадно и глубоко. Запах влажной земли, мокрого дерева и свежей поросли. Запах весны.
– Не настолько хорошо, чтобы не хотеть вернуться, - честно призналась я и подозвала щенка. - Чани!
Самочка охотно подбежала и получила кусочек вяленого мяса. Я выпросила у Пьера его старые запасы, а наш охотник не стал жадничать, принес мне целый тканевый мешок.
– А мне здесь даже нравится, - Павел поддержал меня под руку, помогая переступить через поваленное дерево. Чани покрутилась рядом и умчалась, так и не дождавшись добавки. А я выждала немного. И снова подозвала собаку. Похвалила, угостила. Важно выработать безусловно положительный рефлекс на кличку и подзыв, и я была щедрой на похвалу и ласку. Ну и сушеное мясо исправно исчезало в черной пасти.
– Чем?
– Тут спокойно. Безопасно. Я жил в маленьком поселке. Не таком маленьком как этот, - Павел хмыкнул, - но тоже небольшом. Но там всякое бывало - мужики пили, устраивали драки. Иногда и жены с ними.
– А давно ты сюда попал?
– Шесть лет назад. Отец напился, бить полез. Я в чем был, в том и выскочил из дома. А там метель. Хорошо, что сразу перенесло, и здесь быстро нашли. У дороги вышел.
– Как отреагировал? - спросила и снова подозвала Чани.
– Испугался, - Павел улыбнулся, и мне понравилось эта улыбка - честная и широкая. - Мне тогда шестнадцать только исполнилось. Пацан еще.
– Что тебе сказали? - я вспомнила собственный побег от всадников. Теперь понимаю, почему не услышала звука копыт. Нет у лердов копыт.
– Да ничего, - парень рассмеялся. - Вкололи что-то и в общину притащили. Утром проснулся, все болит, словно били меня. Ерунда, конечно, зачем им. Томас сказал, это адоптация.
– У меня тоже болело. Особенно плечо, - я потерла место, которое перестало меня беспокоить лишь пару недель назад. - Как-то это негостеприимно. Чани!
– А как надо? Представь у нас начали бы дикари вываливаться из ниоткуда?
– Умница, хорошая девочка. Все, беги, - я отпустила собаку и повернулась к Павлу. - Не могу представить.
– А у тебя.., - парень замялся, - остался кто-то на Земле?
Я досадливо прикусила губу. Все-таки прав был Луис-Хосе.
– Нет, - сказала медленно, - но я и здесь не планирую начинать отношения. Я собираюсь вернуться. Нет, даже не так. Я обязательно вернусь.
– Думаешь, это возможно? - Павел отвернулся, но разочарование его было явным. Я подозвала собаку и склонилась над ней.
– Уверена. Я не собираюсь сдаваться. И… когда найду способ… каждый сможет уйти. Если хочет.
– И если есть куда, - тихо добавил Павел.
Назад мы шли, почти не разговаривая. Надеюсь, Паша не затаит обиды, будет жаль потерять собеседника, с которым можно говорить на родном языке и представлять, что все это - дурной сон.
Мне и раньше здесь оказывали знаки внимания. Да что там говорить - я столько внимания на Земле за десять лет не получила! И вовсе не во мне дело, мужчинам просто было скучно. Замкнутое общество, которое пополняется по три-четыре человека в год, из которых женщин - половина. А более-менее молодых и симпатичных…
В общем, ничего удивительного в повышенном внимании к моей персоне не было. Но Павлу пришлось солгать. Не из-за возвращения я не собиралась заводить отношения. Просто мне не нравился никто. Ни здесь, ни дома. Было время, когда ходила на свидания, пыталась разглядеть того самого, разжечь в себе хоть каплю интереса. Но очень быстро приходило отторжение. И я сосредоточилась на работе и своей собаке.
Я хмыкнула, подумав, что и в этом мире пошла тем же путем. Чтобы не тосковать о доме, родителях и Чани, нашла себе новую работу и новую собаку.
В барак я попала, когда уже стемнело. Соседки собирались на очередной вечерник, а я села за бумаги. С Тинто и его друзьями мы встречались вчера вечером, поэтому работы накопилось прилично. Словарики я изучила полностью, и уже понимала общее содержание остальных детских книг. А сейчас составляла собственный словарь. Мои помощники вспоминали слова, а после я искала их в газетах, списке, книжках или письме. И если находила - выписывала в словарь с переводом и транскрипцией.
Местный язык не показался мне слишком сложным. К отсутствию личных местоимений, о котором я когда-то рассказала Эмме, я привыкла быстро. Оно компенсировалось окончаниями и этим было схоже с тем же испанским. Да и в русском без них можно обойтись. «Что говоришь?», «идем в кино с другом», «хочу пить». Вполне понятно.
А вот то, что абсолютно все встреченные мной слова во множественном числе менялись подчас неузнаваемо, дело усложнило. Исключения есть во всех языках. У нас их немного: человек - люди, ребенок - дети... Но местные коверкали все! И оттого я могла не узнать слово в тексте просто потому, что оно стояло во множественном числе.
Но сегодня работа не шла. Что-то мешало, скребло по душе, обжигало глаза слезами. Мама, папа… Наверное, смирились за два с половиной месяца. Или нет… Верю, что они находят поддержку друг в друге и не сдаются. Мне тоже нельзя. Чани… моя дурашливая собака, которой скоро четырнадцать… и породный недуг - слабое сердце. Что если она отказалась от еды? Зачахла?
Про работу я вспоминала реже. Даже если группы распадутся, а преподаватели разбегутся - не страшно. И те, и другие найдут куда пристроиться, а я могу и с нуля начать. Не страшно. Ничего не страшно, кроме того, что можно не вернуться и всю жизнь провести в этом крошечном замкнутом мирке.
В дверь стукнули. Осторожно, несмело.
– Заходите, - крикнула я, гадая, кто это мог быть. Вероятно, мужчина. Женщины ходят друг к другу как к себе домой, и относительное уединение можно найти только в спальнях.
Но это была Хельга. Вошла, огляделась как-то несмело. Разулась и села на край скамьи. Раздеваться она не торопилась, хотя в бараках всегда было тепло.
– Ты за книжками? - спросила я и потянулась к стопке. - Я их скопировала, могу отдать.
– Нет, - Хельга мотнула головой. Сгорбилась, спрятала руки между колен.
Я растерялась. Мы виделись всего однажды, когда я со старостой заходила за книжками. И если Хельга пришла не за ними, то за чем?
– Я могу чем-то помочь? - спросила ее осторожно.
– Мы женаты шестнадцать лет, - тихо сказала Хельга и уставилась на меня. - С Бориславом.
– Я думала, что ты младше, - вырвалось у меня. - Ровесница…
– Мне тридцать шесть, - голос у Хэльги был глухим и неэмоциональным. А сама она какая-то бесцветная. Светлые волосы, светло-серые глаза. Светлая кожа и бескровные губы.
Мы помолчали. Хельга смотрела будто сквозь меня, но так, что выдержать ее взгляд я не могла.
– Томас сказал, что ты учишь язык, чтобы вернуться на Землю.
– Да, - это я произнесла очень твердо.
– Я могу помочь… Хочу… Когда маленькой была, понимала. Сейчас… нет, но что-то помню все равно…
– Очень рада, - сказала я. Придвинула к себе бумаги и нервно стиснула. Мне было неуютно. Как бывает неуютно рядом с тяжело больным или юродивым человеком.
– Мне Крадо песни пел… Их вот помню очень хорошо… И помню про что они…
И она запела. Тихо, печально. Так, что душу стиснуло еще сильнее, чем до ее прихода. Все-таки грустные песни одинаково печальны на всех языках.
Стош-де лор шаргил та биш лирус
Амаду варт лирус
Пар-вадо те дормиа-де
Стош-де шлеф шаргил та биш вис-шу
Амаду мерт вис-шу
Пар-вадо те дормиа-де
Стрш-де неск шаргил та биш чену
Туслу ештар чену
Пар-вадо те дормиа-де
Стош-де энта мэ пэс-танэш-де
Дормиа-де…
– Почему ты решила мне помочь? - я заговорила не сразу, а лишь когда стихло мысленное эхо.
– Мы женаты шестнадцать лет, - повторилась Хельга. - И единственное, о чем я мечтаю… это ребенок от любимого человека.
– Ты боишься рожать здесь? Без нормальной клиники?
– Я бы родила в поле, - вдруг очень осознанно и твердо проговорила Хельга, - но земляне в этом мире не рождаются.
***
Я пошел в цветочную лавку и купил цветы.
Прекрасные свежие цветы.
Для тебя, моя любимая.
Я пошел в лавку одежды и купил там платья.
Красивые модные платья.
Для тебя, моя любимая.
Я пошел в ювелирную лавку и купил там цепочку.
Тяжелую, прочную цепь.
Для тебя, моя любимая.
Я вернулся домой, но не нашел
Тебя, моя любимая.
Де - я, моя
Стош - идти в прошедшем времени
Шаргил - рынок
Лор - цветок, цветочный
Лирус - цветы
Амаду - красивый
Варт - свежий
Биш - покупать в прошедшем времени
Пар - для
Вадо ты, тебя
Шлёф - одежда
Вис - платье
Шу - два
Мерт - новый
Неск - драгоценности
Чену - цепочка, цепь
Туслу - тяжелый
Ештар - толстый, прочный
Пэс - не
Танэш- находить в прошедшем времени
Дормиа - любимая
* стихотврение - это омаж на Jacques Prevert - Pour toi mon amour