Глава 12

Проснувшись, первым делом я почему-то подумал об управляющем. И сразу в мозгу всплыла сцена с незабвенным Васей Роговым и его крылатой фразой: «Не суетись под тесаком». Тот момент, когда он колол подозреваемого. Мне показалось — это неплохая идея. А если прибавить к ней немного средневекового романтизма — с кровавыми ранами, раскалёнными металлическими прутьями и палёной плотью, — картина должна была получиться незабываемой.

Улыбнулся своим мыслям и потянулся. Завтрак, как всегда, принёс Василий. Каша, взвар, ржаной хлеб. Я ел не торопясь, обдумывая детали, а потом, как бы невзначай, поинтересовался:

— Василий, а какая у тебя фамилия?

Денщик помялся, потупил взгляд, потом выдал:

— Рожковы мы, ваше высокоблагородие.

Чуть не поперхнулся кашей. Рожковы! Вася Рожков! Какое интересное совпадение. Я с трудом сдержал хохот — плечи тряслись, из глаз чуть не брызнули слёзы.

Василий заметил мой задор, удивлённо поднял бровь.

— Что случилось, ваше высокоблагородие? Али сон хороший приснился?

— Приснился, Вася, приснился, — ответил я, вытирая глаза. — И приснилась мне идея, как нашего вороватого управляющего напугать. Идея хорошая. Даже очень.

Отставил тарелку, подался вперёд, понижая голос до заговорщического шёпота:

— Слушай сюда. Мне для задумки потребуется кое-что. Кровь — любая, хоть куриная. Всё равно же на супчик курёнка зарубят. Тесто — густое, чтобы лепилось. Уголь, кусок кожи со шерстью — овечьей или бычьей, не важно. В сарае сложить из камня небольшой очаг. Пару железных прутов. Чурбак побольше — такой, чтобы человек на него лёг. Топор — пострашнее. И клещи кузнечные. А самое важное — человек доверенный, с голосом недюжим, чтобы на шалости был способен и умел скоморошничать. Понимаешь, к чему клоню?

Василий слушал, раскрыв рот. Потом медленно кивнул, и в глазах его зажглось понимание, смешанное с восторгом.

— Так что тут человека искать, ваше высокоблагородие! — воскликнул он. — Ивашка — вот он, тот самый, о ком вы говорите. У него голосище — на всю деревню слышно. И артачиться горазд.

— Вот и отлично, — кивнул я. — Значит, смотри. Мы в том сарае, где трофеи, аккуратно сложим очаг, разожжём его, положим железо раскаляться. Ивашку разденем, положим на чурбак. Тестом выделяем складки на спине, разрисуем чёрным углём, а сверху зальём куриной кровью. Кусок шкуры подержим в том же очаге и сунем за чурбак — чтобы воняло жжёной плотью. Ещё понадобится мужик покрепче, чтобы стоял с замаранными по локоть руками. В одной руке топор держал, в другой — клещи. И морду делал страшную. А Ивашка, когда управляющий подходить к сараю будет, начнёт орать блажью, сильно так, голосисто. А потом потихоньку затихать, как бы дух испуская.

Василий смотрел на меня с восхищением. На его лице отразилась такая детская радость, что я понял — он уже представил эту картину во всех деталях.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он, — есть у нас подходящий мужик. И здоров, и силён, и страшен в гневе. Я его кликну, он всё сделает как надо. Думаю, всё получится так, как вы задумали. А я подговорю Меланью — она позовёт управляющего после того, как я скажу ей, что всё готово. Уж потешимся, ваше высокоблагородие!

— Только, — добавил я, — ты про стройку говорил. Ты вроде как людей уже собирать собрался.

— Так мы с управляющим разберёмся — и за стройку примемся, — заверил меня Василий. — Всё сделаем, не извольте беспокоиться.

Он чуть ли не бегом выбежал из спальни, а через некоторое время вернулся с Ивашкой. Меня спустили на первый этаж, выкатили за дом, к тому самому сараю, где хранились трофеи. Внутри уже кипела работа.

Очаг из камней был сложен аккуратно, в нём весело горели дрова. Рядом лежали два металлических прута, большой чурбак, миска с тестом, уголь и банка с тёмной, густой кровью. Я указал рукой на прутья:

— В огонь их, раскалить докрасна.

Мужики засуетились. Ивашка, послушно раздевшись до пояса, лёг на чурбак. Василий с тем самым здоровенным мужиком — Ермолаем, принялись лепить на его спине тесто. Сначала получалось нелепо, неестественно. Тесто комкалось, не хотело держаться. Но потом они приноровились — слепили глубокие «раны», края которых зачернили углём, а сверху полили кровью. Картина получилась — загляденье. Роскошные, кровавые следы жесточайших истязаний.

— Хорошо, — сказал я, осмотрев дело рук своих помощников. — Теперь ждём гостя.

Василий ушёл к дому — видимо, отправлять Меланью к управляющему. Вернулся он скоро, запыхавшись, но довольный.

— Идёт, — шепнул он, прячась у ворот. — Только что со двора вышел.

Кивнул Ермолаю, и тот плеснул немного крови на кусок бараньей шкуры, сунул её в очаг. Раздалось шипение, запахло палёным — мерзко, но убедительно.

И тут Ивашка заревел.

— Простите, батюшка! — заорал он голосом, от которого, казалось, стены сарая задрожали. — Простите, Христа ради!

Потом — новый вопль, раздирающий душу.

— Бесы попутали! — выл Ивашка. — Смилуйтесь, барин!

И снова рёв, но уже тише, с надрывом, с хрипотцой.

— Христом молю, простите…

И булькающий, затихающий стон — как раз в тот момент, когда в сарае появился управляющий.

Ефим Потапович замер на пороге. Глаза его расширились, лицо побелело, как полотно. Он увидел очаг с раскалёнными докрасна железными прутьями, здоровенного бородатого мужика с топором и клещами, склонившегося над телом. Увидел Василия с окровавленными по локоть руками и страшным выражением лица. Увидел меня — в кресле-каталке, с блаженной улыбкой на губах.

И увидел Ивашку. Распятого на чурбаке, с рваными, кровавыми ранами на спине, с лицом, залитым кровью и потом. Ивашка не шевелился. Не дышал. Не подавал признаков жизни.

В сарае повисла тишина. Только дрова потрескивали в очаге да где-то далеко за окном пела птица.

Нарочито больным, хриплым, слабым голосом, чуть ли не шёпотом, произнёс:

— А вот и следующий… вор.

Управляющий дёрнулся, попытался сделать шаг назад, но ноги не слушались. Он так и застыл на месте, открыв рот.

— Что с этим? — обратился я к Василию, кивнув на Ивашкино «тело».

— Доходит, ваше высокоблагородие, — ответил тот мрачно. — Ещё немного — и готов.

— Вот и хорошо, — всё тем же больным, зловещим голосом сказал я. — Снимите его с чурбака. Освободите место для следующего.

Василий и Ермолай, не торопясь, подошли к Ивашке, перевернули его. Тело безвольно повисло у них в руках.

— Прикопаете его за сараем, — распорядился я. — После того как разберемся с этим.

Медленно, перевёл взгляд на управляющего. Тот затрясся.

Василий с окровавленными руками, а следом и Ермолай с топором и клещами сделали шаг к Ефиму Потаповичу. Денщик заговорил, и голос его был спокоен, даже будничен:

— Раздевайся, Ефим Потапович. Одежду твою ещё продать надобно будет. Чтобы вернуть украденное тобой.

Управляющего проняло. Он затрясся ещё сильнее, колени его подкосились, и он рухнул на колени. Лицо его было белым, как мел, глаза вытаращены, губы дрожат.

— Не надо, — залепетал он. — Ваше высокоблагородие… Господин полковник… не надо. Виноват, во всём виноват.

— В чём же ты виноват? — спросил я всё тем же зловещим шёпотом.

— Воровал, — выдавил он. — Всё воровал. У вас. У крестьян оброчные деньги придерживал. Лес продавал, рыбу продавал — а деньги себе клал. Всё верну, всё до копейки!

— А всё ли вернёшь? — спросил я, и в голосе моём послышался металл.

— Всё, — забормотал он, — две тысячи рублей серебром. За два года, сколько украл, всё верну.

— Три тысячи, — спокойно сказал я.

Ермолай, стоявший за спиной управляющего, занёс топор. Ефим Потапович взвизгнул и зажмурился.

— Три тысячи, ваше высокоблагородие! — закричал он. — Всё отдам! И уеду! Навсегда уеду!

— Сомнительно это, — добавил я.

— Уеду, уеду, — закивал он, не открывая глаз. — Сию же минуту. Только отпустите, Христа ради.

Выдержал долгую паузу. Управляющий дрожал всем телом, по лицу его текли слёзы. Наконец я сказал, обращаясь к Василию:

— Ступайте с ним. Примите из его рук серебро. И проследите, чтобы он тотчас покинул имение. Даже вещи собирать не давайте — что есть, в том и проваливает.

Василий кивнул. Ермолай убрал топор за спину. Трое вышли из сарая — управляющий, пошатываясь, впереди, Василий с Ермолаем следом.

Как только они скрылись за углом дома, Ивашка не выдержал.

— Ой, ваше высокоблагородие, — захохотал он, садясь на чурбак и утирая слёзы. — Ой, не могу! Уморили! Не в жизнь такого представления не видал!

Я с трудом сдерживал улыбку.

— Ты давай одевайся, болезный, — сказал я ему. — Ровен час, простудишься, заболеешь да помрёшь. А мне вместо тебя человека искать, доверенного.

Ивашка при этих словах просиял. «Доверенный человек» — это звучало гордо. Он мгновенно натянул рубаху, застегнулся.

— А теперь, — распорядился я, — кати меня на террасу. Буду солнышко радовать да настойку попивать.

Ивашка подхватил коляску, выкатил меня из сарая. На террасе было тепло, весеннее солнце припекало вовсю. Ивашка поставил меня на привычное место, принёс столик, налил рябиновки. Взял чашку, отпил. Хорошо.

— Ваше высокоблагородие, — сказал Ивашка, не скрывая улыбки, — а ведь он поверил. Поверил, что вы меня того… прикопали бы.

— А ты что думал? — усмехнулся я. — Я тебе кто, полковник или барин какой.

— Уж и не сомневаюсь, — поклонился он.

Откинулся в коляске, подставил лицо солнцу. В голове было легко, на душе — спокойно. Одна проблема решена. Причём решена красиво, с выдумкой, с юмором. И, главное, без крови.

Через некоторое время вернулся Василий. Лицо его было красным то ли от быстрой ходьбы, то ли от удовольствия.

— Три тысячи, ваше высокоблагородие, — доложил он, протягивая увесистый мешочек. — Серебром. И уехал, пыль столбом.

Улыбнулся.

— Василий, — сказал я тихо, — ты деньги те что у управляющего пока у себя придержи, да ещё выдай каждому кто участвовал по пять рублей. Да, ты ещё говорил, люди из полка должны подъехать. Как с ними?

— Завтра, ваше высокоблагородие, — ответил он. — Завтра с утра и будут. Я им наказ дал — пусть сразу к вам являются. И Савву, механика, прихватят.

— Добро, — кивнул я.

Взял чашку с рябиновкой, поднёс к губам и вдруг расхохотался. Громко, от души, как давно уже не смеялся. Василий и Ивашка переглянулись, а потом и сами заулыбались.

— Представляю, — сказал я, — как этот прохвост сейчас бежит по дороге, оглядывается и крестится. И думает, что барин-то — не просто барин, а сам сатана в кресле-каталке.

— А то и есть! — подхватил Ивашка. — Не сатана, так ангел гнева. Я сам, грешным делом, испугался, когда на меня тесто лепили. Думал, сейчас и вправду пытать начнут.

— А начнут? — спросил я, притворно хмурясь.

— А не начнут, — серьёзно ответил Ивашка. — Мы теперь знаем. Вы, ваше высокоблагородие, хоть и строги, а справедливы. И к своим — добры.

Все разошлись по своим делам. Отставил чашку, посмотрел на небо. Ясное, высокое, по-весеннему чистое.

Допивал остатки рябиновки, наслаждаясь лучами весеннего солнца. На душе было легко и спокойно. Ивашка возился где-то за домом, я слышал, как он переговаривается с Ермолаем, но вскоре голоса затихли.

Из-за угла дома появился Василий. А за ним, прямо перед домом, из-за угла показалась целая толпа.

Выпрямился в коляске от удивления. Мужики — человек пятьдесят, не меньше. Одетые кто во что горазд: в рваные армяки, залатанные кафтаны, дырявые овчинные жилетки. Но я заметил главное — у каждого за поясом топор. Не для красоты — рабочие топоры, заточенные. Телеги — три штуки — гружёные пиломатериалом: доски, брусья, пара толстенных брёвен. Лошади, что тянули телеги, были худыми, тощими, с выпирающими рёбрами — весна давала о себе знать, кормов ещё не хватало.

Ермолай, который шёл впереди толпы, что-то рассказывал мужикам, размахивая руками, показывая на место за домом. Потом махнул рукой и повёл их за угол — туда, где стоял старый сарай с трофеями.

Василий подошёл ко мне.

— Мужиков привел.

Я понимающе кивнул.

— Хорошо. А долго ли стройка идти будет?

— Сегодня начнут, завтра кончат, — ответил Василий с уверенностью, которая не допускала сомнений. — Мужикам некогда дурака валять. У них и своя работа есть. Топоры у них острые, руки привычные.

Довольно кивнул. Вот это я понимаю — организация. Никаких тебе совещаний, презентаций и утверждения смет. Пришли, увидели, построили.

— Добро, Василий, добро.

Василий с Ивашкой доставили меня в спальню, усадили в кровать. Обед подали быстро.

Ел не спеша, но мысли мои были далеко. Водка в прошлом была… специфической. Жгучая, резкая, с неприятным сивушным привкусом. Не то что наша магазинная — мягкая, чистая, без запаха. Отметил в памяти: надо бы приобрести ректификационную колонну и куб. Своё производство — оно и надёжнее, и вкуснее. Да и в хозяйстве пригодится: и для себя, и для нужд крестьян, и на продажу.

Закончив с ужином, сказал, стараясь, чтобы голос звучал буднично:

— Василий, до ужина меня никого не пускать. Даже если пожар, даже если сам губернатор приедет. Понял? Отдыхать буду.

Василий понимающе кивнул. В его глазах мелькнуло что-то вроде восхищения — он уже знал, что означает такое распоряжение.

— Понял, ваше высокоблагородие. Никого не пущу.

Он собрал посуду и вышел. Я подождал минуту, прислушиваясь к шагам за дверью. Тишина. Тогда встал с кровати и шагнул к шкафу.

Свой дом, в 2018 встретил меня прохладой, как всегда. Быстро переоделся и первым делом — печка. Дрова из дровяника, береста, зажигалка. Пока печь разгоралась, я взял телефон, оставленный на столе.

Два пропущенных. Артур, продавец инструментов. И менеджер по продаже сувенирных монет. Я набрал первым Артура.

— Михаил! — голос Артура звучал бодро. — Брат мой, Руслан, уже выехал к вам. Через час будет. Встретьте пожалуйста, ладно?

— Встречу, — усмехнулся я.

— Ну и отлично. Там всё, что заказывали, плюс небольшой подарок от меня.

Поблагодарил, положил трубку, перезвонил менеджеру.

— Добрый вечер, — сказал он. — Продукция готова раньше срока. Когда прикажете отправлять?

— Завтра после обеда, — ответил я, прикидывая планы. — Доставка во сколько обойдётся?

— Тридцать пять тысяч, — назвал он сумму.

— Договорились. Жду завтра.

Закончил разговор, придвинул тетрадь, ту, на листке которой мы сочиняли расписку о передачи денег Василий Петрович в качестве платы за дом. Вырвал ещё один листок и стал составлять в нем новый список необходимого. Закончил и вышел во двор.

По просёлочной дороге, поскрипывая на ухабах, ехала тентованная «Газель». Я махнул рукой — водитель остановился, вышел. Молодой парень, лет двадцати пяти, с цепким взглядом.

— Руслан, — представился он, пожимая мою руку.

— Михаил. Заезжай во двор.

Открыл ворота, «Газель» развернулась и аккуратно заехала задним бортом. Мы с Русланом разгрузили инструменты быстро, слаженно. Лопаты, топоры, пилы, молотки, напильники, наборы ключей — всё это аккуратно сложили в углу двора.

Рассчитался, отсчитав из пачки пятитысячные купюры. Руслан пересчитал, кивнул, и я протянул ему новый список, набросанный на листе вырванном из тетради:

— Вот, следующий заказ. Прялки, ткацкий станок, ручные окучники, мотыги, грабли, вилы. Кузнечный инструмент. Слесарный — тоже. Метчики, плашки, свёрла по металлу, резцы. И главное — гвозди. Пятидесятка, сотка, стопятидесятка. Много.

Руслан достал из кабины тетрадку, вложил в неё лист с заказом. Потом хмыкнул, покачал головой:

— Вы, Михаил, похоже, серьезную торговлю собрались организовать.

— Что-то вроде того, — улыбнулся я. — Будем работать.

Мы пожали руки, и «Газель» укатила, оставляя за собой облако пыли.

Вернулся в дом. Усталость давала о себе знать, но это была хорошая, приятная усталость. Я поставил телефон на зарядку, достал из холодильника недопитую бутылку водки, нарезал колбасу. Налил себе грамм пятьдесят, выпил, закусил. Тепло разлилось по телу — день выдался насыщенный.

Потом я взял телефон и набрал Сергея.

— Приветствую Сергей, — сказал я, когда он ответил. — Вопрос у меня к тебе. Сложный.

— Выкладывай, — в голосе его послышалось любопытство.

— Сможешь сделать сельскохозяйственный трактор? На пару. Колёса металлические, с грунтозацепами. Чтобы пахать, бороновать, может, и грузы возить. Мощности лошадей двадцати-тридцати хватит.

Сергей молчал. Я слышал, как он дышит в трубку, как что-то обдумывает. Потом он сказал:

— Задачка интересная. Я таким раньше не занимался. Но в принципе — можно. Шасси сварить, колёса, редуктор подобрать, рулевое управление сделать. Только помощников дополнительных надо будет привлечь — сам я, в одного не потяну.

— Привлекай, — сказал я, чувствуя, как внутри загорается азарт. — Деньги есть. Делай качественно, надёжно. Чтоб в поле не развалился.

— Попробуем, — не очень уверенно ответил Сергей.

— Договорились.

Положил трубку, чувствуя удовлетворение. Трактор — это серьёзно. Это уже не просто модернизация, это прорыв. Пахота на пару — такого в той России ещё никто не видел.

Потом я начал обзванивать продавцов семян. Картофель, ячмень, пшеница, овёс — всё это нужно было закупить, причём в приличных объёмах. Разговоров было много, я подробно расспрашивал о сортах, об урожайности, о сроках созревания. Горло пересохло — пришлось выпить пару банок пива, чтобы увлажнить связки по заветам доброго доктора.

— Спасибо, — сказал я последнему продавцу, записывая итоговую сумму. — Завтра перезвоню, подтвержу заказ.

Телефон нагрелся, батарея подзарядилась, я был доволен. План работал.

Перед тем как отправиться в прошлое, я открыл приложение, скачал четыре серии «Тома и Джерри». Для Василия. Пусть посмотрит, удивится. Это будет ему маленьким подарком за верную службу — и, возможно, первым шагом к тому, чтобы посвятить его в мои тайны чуть больше.

Взял телефон, подошёл к шкафу. Шаг в темноту.

Вышел в спальне полковника, лёг в кровать.

— Василий! — позвал я.

Денщик появился мгновенно.

— Как дела, Василий? — спросил я.

— Стройка идёт, ваше высокоблагородие, — отрапортовал он. — Мужики работают споро. К утру сарай готов будет. Ермолай за старшего остался.

— Добро. А что там с ужином?

— Сейчас, ваше высокоблагородие, мигом.

Он убежал, а я, пока его не было, проверил телефон. Он прекрасно работал. Экран светился, иконки горели привычным рядом. Но главное — сети не было. Никакой. Тишина в эфире. Как я и ожидал. Телефон стал просто маленьким волшебным ящиком.

Василий вернулся с подносом. Я сел в кровати, накинул подушки, но вместо того чтобы браться за ложку, вынул телефон, включил первую серию и протянул денщику.

— На, посмотри. Я там… купил. Гору серебра заплатил.

Василий взял телефон, как что-то хрупкое, священное. Поднёс к глазам, разглядывая. И тут картинка ожила.

На экране бежал мышонок, за ним гнался огромный кот.

— Господи Иисусе! — ахнул Василий, едва не выронив телефон. — Кто это? Живой?

— Смотри, — улыбнулся я, берясь за ложку.

Василий смотрел, затаив дыхание. Когда кот врезался в стену, он вздрогнул всем телом. Когда мышонок ловко увернулся от капкана, он засмеялся — звонко, по-детски. Когда кота раздавило гирей, денщик охнул и перекрестился.

— Да не убился он, — успокоил я его. — Смотри дальше.

Василий смотрел заворожённо. Он видел чудо. Маленькое, глупое, весёлое чудо, которое бегало, прыгало, взрывалось и падало, но всегда оставалось живым.

Ел кашу, попивал пиво и наблюдал за ним. Пожилой мужик, войну прошёл, всякое видел, смерть видел — а тут сидит, как ребёнок, глазами хлопает.

Когда первая серия кончилась, я протянул руку. Василий отдал телефон с явной неохотой.

— Волшебная вещь, — выдохнул Василий. — Истинно волшебная. Там и впрямь живые? В этом…

— Живые картинки, — кивнул я. — Только маленькие. И далеко. Я тебе потом ещё покажу. Иди, отдыхай. Завтра сарай посмотрим.

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Он собрал посуду, поклонился и вышел. А я откинулся на подушки. Телефон положил под подушку. Экран погас, но я всё ещё видел, как светятся глаза Василия.

Смешно. Взрослый мужик, бывший солдат, который воевал с Наполеоном, а смотрит мультик про кота и мышонка и крестится от восторга.

Закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает меня. Насыщенный был день. С управляющим разобрались, стройку начали, инструменты привезли, трактор заказал.

Хороший день.

Василий вернулся на кухню с подносом, на котором стояли пустые тарелки, кувшин из-под пива. Фёкла Игнатьевна, приняла у него посуду, покряхтела.

— Ишь какие чистые, — сказала она с одобрением. — Спасибо, касатик. Его высокоблагородие, видать, сегодня с аппетитом трапезничал.

— С аппетитом, — коротко ответил Василий и прошёл к длинному столу в людской.

Ивашка уже сидел там, нетерпеливо постукивая ложкой по столешнице. Лицо его было довольным — даже, можно сказать, сияющим. Увидев денщика, он подался вперёд.

— Ну, Василь Лукич, — сказал он, потирая руки, — садись, садись. Я уж заждался.

Фёкла Игнатьевна подошла к столу и поставила перед ними две плошки с кашей — густой, пшённой, щедро политой маслом и присыпанной толчёными сухарями.

— Ужинайте, — сказала она, вытирая руки о передник. — Я в горницу, убираться. Как управитесь — посуду оставьте на столе, я потом приберу.

— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий.

— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка.

Кухарка кивнула и вышла. И как только за ней закрылась дверь, Ивашка не выдержал. Отложил ложку, подался вперёд, заговорил горячо, тихо, но с таким воодушевлением, что у него аж глаза заблестели.

— Прав ты был, Василь Лукич, — сказал он, почти шёпотом. — Как в воду глядел. Его высокоблагородие поправляется — и нам же на пользу. Вот погляди, и в имении дела лучше пошли, и народ повеселел. Да и эти… — он запнулся, усмехнулся, — пять рублей. Ммм… красота!

Василий кивнул, не перебивая. Взял ложку, начал есть, но медленно, задумчиво. Ивашка продолжал, уже не сдерживаясь:

— А уж потеха-то какая была в сарае! — он чуть не поперхнулся от смеха, прикрыл рот ладонью. — Как управляющего этого, Ефимку, спужали! До сих пор, как вспомню, так смеяться хочется. Он, помню, как заорет, как задрожит… А я то как голосил!

Василий кивал, слушал, но был не многословен. Он находился под впечатлением от того, что видел в той необычной чёрной шкатулке его высокоблагородия. Живые картинки, что бегали, прыгали и смешили, до сих пор стояли перед глазами. Он жевал кашу и думал: как же так устроен мир, что в маленькой чёрной коробочке может поместиться целое представление? И люди там живые? Или не люди? И почему барин сказал, что это «волшебство»?

Ивашка ещё что-то восхищённо выговаривал — про то, как теперь управляющего никто не боится, и как мужики, прослышав про его позор, приободрились. Василий доел, положил ложку на край миски и подытожил, глядя на конюшенного с высоты своего невеликого, но твёрдого авторитета:

— А я что тебе говорил, Ивашка? — сказал он неторопливо, весомо. — Дальше — лучше будет. Его высокоблагородие на ноги встаёт — и жизнь наша налаживается. Ты только помни, кому служишь, и не ропщи попусту. Всё к лучшему.

Ивашка, вдохновлённый, кивнул, с аппетитом доедал кашу. А Василий, глядя на него, думал о своём — о шкафу, о старце, о чёрной шкатулке, полной чудес. И о том, что, кажется, действительно всё идёт к лучшему. Хотя и непонятно, каким таким чудом.