Глава 13

Проснулся рано. На экране телефона, который лежал под подушкой, время показывало семнадцать минут седьмого. За окном только‑только начинало светать — небо на востоке окрасилось в нежно‑розовый цвет, обещая солнечный день. В спальне было уже достаточно светло, чтобы разглядеть каждую трещинку на потолочной балке, каждый завиток резьбы на шкафу.

Воздух в спальне был свеж и чуть влажен, будто окна всю ночь оставались открытыми. Я потянулся, чувствуя, как мышцы ещё помнят вчерашнюю усталость, но голова уже ясная, полная планов.

Дверь скрипнула, и в спальню вошёл Василий. На этот раз без стука — видимо, услышал, что я проснулся. В руках он нёс столик с завтраком: тарелка дымящейся каши, фарфоровая чашка с лечебным взваром, кусочки свежего хлеба.

Василий поставил столик на кровати. Каша дымилась, источая приятный аромат. Взвар пах зверобоем и мятой, успокаивая и бодря одновременно. Хлеб был свежим, с хрустящей корочкой, и я невольно улыбнулся, отламывая кусок. Но аппетит всё равно не приходил — мысли уже были там, на стройке.

Но я заметил не еду. Взгляд Василия был красноречивее любых слов. Вопросительный, заискивающий, с надеждой. Я сразу понял, чего он хочет. Мультфильм. Вчерашнее чудо не отпускало его.

Усмехнулся, взял телефон, глянул на заряд. Семьдесят один процент. Хватит.

— Держи, — сказал я, протягивая ему аппарат. — Вторая серия. Смотри, пока я завтракаю.

Василий принял телефон, как святыню. Уселся на табурет, вытянув шею, и замер. Я взялся за ложку, но ел без аппетита — интересно было смотреть на него.

Картинка ожила. Для него это было не просто смешное представление. Это было чудо. Волшебство, которое оживает в руках.

Когда серия кончилась, Василий вздохнул, как после долгой молитвы. Протянул телефон, но рука его не спешила разжиматься.

— Хороша вещь, ваше высокоблагородие, — сказал он, с трудом отрывая взгляд от погасшего экрана. — Оченно хороша. Как же они там… живые? И не разбиваются, падаючи‑то?

— Волшебство, — ответил я загадочно.

— Да я, ваше высокоблагородие, — начал он, прижимая руку к груди, но я перебил:

— Иди, собирайся. На воздух пора.

Он собрал столик, вышел. Вскоре вернулся с коляской, помог мне перебраться. Я почувствовал, как его сильные руки подхватывают меня, и вдруг подумал: «А ведь я могу ходить. Сам.» Но тут же одёрнул себя. Контору не палим. Играем больного до упора. Чем меньше будут знать, тем спокойнее.

Меня спустили вниз и выкатили на террасу. Утреннее солнце уже грело вовсю, но в воздухе ещё чувствовалась свежесть, та особая весенняя бодрость, когда каждый вдох наполняет лёгкие чистотой и силой. Я огляделся и присвистнул.

Телеги с досками тянулись к стройке одна за другой. Три, четыре, пять — я сбился со счёта. Лошади, вчерашние клячи с выпирающими рёбрами, сегодня выглядели бодрее — видно, мужики отсыпали им овса перед работой, и животные, чувствуя сытость, шли веселее. Колёса скрипели по весенней грязи, возницы покрикивали на лошадей, покрикивали друг на друга, переругивались, но без злобы — с тем особым, рабочим азартом, когда дело спорится.

Повсюду слышались звуки работы: стук топоров, скрип досок, окрики мастеров. Кто‑то напевал под нос старинную песню, кто‑то перебрасывался шутками. Воздух наполнялся запахом свежеспиленного дерева и дёгтя — терпким, живым, настоящим.

А за телегами шли люди. Мужики — человек двадцать, не меньше. У кого топор за поясом, у кого пила на плече, у кого молоток в руке. Шли споро, с деловым видом, обгоняя телеги, перепрыгивая лужи. Заметил, что одеты они по‑разному: кто в добротном армяке, кто в залатанной рубахе, кто в овчинной безрукавке. Но лица у всех были сосредоточенные, серьёзные. Никто не шатался без дела, никто не курил в сторонке. Все знают, что делать, и делают.

Первый мужик, тот, что шёл впереди всех — плотный, коренастый, с окладистой русой бородой, — заметил меня. Остановился, снял шапку, низко поклонился.

— Здравия желаем, ваше высокоблагородие! — голос у него был густой, раскатистый, как у церковного дьякона.

За ним и все остальные замерли, поклонились, зашептали приветствия. Кто‑то снял шапку, кто‑то просто кивнул.

— А ну‑ка, доставьте меня туда. Посмотрю, как оно строится.

Василий переглянулся с Ивашкой, но спорить не стал. Меня подхватили и понесли — по грязи, по лужам, обходя телеги и штабеля досок, разложенные прямо на земле. Дорога к сараю была неблизкой, но руки у слуг были крепкие, несли они меня бережно, стараясь не трясти. Ивашка то и дело оскальзывался, чертыхался, но удерживал равновесие.

Сарай, который вчера был пустым местом — только земля, сегодня обретал форму. Стены уже стояли — обшитые свежим тёсом. Доски были подогнаны так плотно, что я не видел щелей. Настоящее плотницкое мастерство.

Один из плотников ловко подгонял доску, проверяя стык ногтем. Другой, сидя на корточках, смазывал шипы клеем, бормоча что‑то себе под нос. Третий, самый молодой, с любопытством поглядывал в мою сторону, но тут же возвращался к делу.

На крыше работали четверо. Я задрал голову, разглядывая. Они укладывали небольшие дощечки — гонт, кажется, это называется — особым образом, внахлёст, чтобы вода не затекала. Каждую дощечку приколачивали двумя гвоздями, но не просто так, а с особым разворотом, чтобы шляпки не торчали. Пятый мужик ходил следом с широкой кистью, которую макал в деревянное ведро, и покрывал готовые участки крыши чем‑то тёмным, маслянистым. Может, олифой, может, каким‑то другим составом.

— А чего мажут? — спросил я Василия, который стоял рядом.

— Дёготь с маслом, ваше высокоблагородие, — пояснил он. — Чтобы вода не портила. Наши мужики знают, как делать. У них деды так крыли, и прадеды. Стоит по пятьдесят лет, не течёт.

Внутри сарая тоже кипела работа. Не меньше десятка человек стелили полы. Доски — широченные, ложились ровно, плотно, одна к одной. Я заметил, что мужики работают без единого гвоздя — только на шипах и врубках. Настоящее плотницкое мастерство, забытое в моём времени.

Один из плотников — старик с седой бородой, заплетённой в косицу, — заметил меня, отложил топор, поклонился. Остальные подняли головы, тоже поклонились и снова взялись за работу.

— Хорошо работают, — сказал я Василию, не скрывая одобрения.

— А то, ваше высокоблагородие, — ответил он с гордостью. — Наши мужики, они когда хотят, они могут. Раньше только не хотели, потому что Ефим Потапович их зазря гонял, а теперь… теперь, ваше высокоблагородие, для вас стараются. Слышали, как вы с тем вором обошлись, — Василий понизил голос и, ухмыляясь, произнёс, — теперь каждый старается. А может, боятся, что и до них доберётесь.

Страх — не лучший мотиватор, но для начала сойдёт. Потом, когда увидят, что я не только наказываю, но и награждаю, отношение изменится.

Перед входом, на расчищенной площадке, собирали ворота. Две массивные створки лежали на земле, и два пожилых плотника, кряхтя, врезали в них кованые петли. Я представил, как в эти ворота будет заезжать телега с инструментами — или, скажем, будущий паровой трактор. Или как из этих ворот будут вывозить готовые доски, бочки, мебель — всё, что мы здесь наладим.

Рядом с плотниками стоял Ермолай. Он не работал, а распоряжался: указывал, куда подать доску, где подтесать, какой гвоздь взять. Завидев меня, он снял шапку, поклонился, но подходить не стал. Кивнул в ответ.

— Василий, — сказал я, — а чего Ермолай не работает?

— Он за старшего, ваше высокоблагородие, — пояснил денщик. — У него глаз намётанный. Он скажет, как ровнее сделать, как крепче поставить. Мужики его слушают.

Мы понаблюдали ещё немного. Настойка, которую я пил из чашки, показалась мне сегодня особенно вкусной. Солнце поднялось уже высоко, припекало вовсю. Мужики, работавшие на крыше, скинули армяки, остались в одних рубахах. Пот струился по их спинам, но они не останавливались.

— Василий, — сказал я, — довольно. Везите назад.

За обедом я ел молча, погружённый в свои мысли. Василий стоял рядом, то и дело поглядывая то на меня, то на телефон, лежавший на столике. Взгляд его был красноречив.

— Ладно, — сказал я, закончив с супом. — Бери телефон.

Василий просиял. Он взял аппарат, уселся на табурет и включил третью серию. На этот раз он уже не вздрагивал при каждом ударе, но всё равно смотрел заворожённо, иногда тихонько посмеиваясь, иногда качая головой.

Когда серия кончилась, он вернул телефон с явной неохотой, собрал посуду и вышел.

Немного позже позвал:

— Василий.

Денщик появился снова.

— Никого в спальню до ужина не пускать. Понял?

— Понял, ваше высокоблагородие, — кивнул он.

Как только дверь закрылась, я встал с кровати и шагнул к шкафу.

В своём доме переоделся, сунул телефон на зарядку. Потом вышел во двор, взял охапку дров. Вернулся, затопил печь. Дрова затрещали, и я уже собрался сесть, но тут зазвонил телефон.

Водитель. Тот, что вёз «золотовалютный запас» — так я про себя называл кредитные жетоны для использования в имении. Я продиктовал адрес, объяснил, как подъехать, и вышел открывать ворота.

Минут через двадцать белый «Форд Транзит» с цельнометаллическим кузовом аккуратно подъехал ко двору. Водитель — плотный мужик в рабочей куртке и клетчатой кепке — вышел, протянул документы.

— Михаил Андреевич? Принимайте груз.

Расписался в накладной, и мы открыли задние двери. В кузове, аккуратно уложенные в несколько рядов, стояли коробки. Пятьдесят штук, одинаковых, с маркировкой «Хрупкое. Не кантовать». Водитель ключом зажигания вспорол скотч на одной, открыл крышку.

Я заглянул внутрь и замер.

Жетоны. Они были красивее, чем я ожидал. Блестящие, желтоватого оттенка — латунь, наверное, или бронза — они лежали навалом, сверкая в солнечном свете. Я взял один в руки. Тяжёлый, увесистый, приятно холодил пальцы. На аверсе — номинал: «1 КОП.»; на реверсе — надпись: «КРЕДИТНЫЙ ЖЕТОНЪ СТРЕЛЬНИКОВЪ». Буквы были чёткими, глубокими, с теми самыми «ерами» и «ятями», которые я просил. По краю шёл мелкий орнамент — стилизованные колосья и лавровые ветви. Всё было сделано на совесть.

— Хорошая работа, — сказал я. — Качество отличное.

— Хорошо, — пожал плечами водитель. — Помочь разгрузить?

— Помогите пожалуйста.

«Форд» сдал задом вплотную к дверному проёму, так что из кузова можно было шагнуть прямо во двор. Мы начали разгружать. Коробки были тяжёлыми — килограммов по десять каждая, как и значилось в документах. Я таскал их, прикидывая в уме: пятьдесят коробок по десять кило — это пятьсот килограммов. Полтонны монет.

Поднимая очередную коробку, я чувствовал, как напрягаются мышцы, как пот стекает по спине. Жетоны в коробках глухо позвякивали, напоминая о том, что это не просто груз — это новая система, которую я запускаю. Полтонны металла, полтонны доверия, полтонны будущего.

К пятой коробке я вспотел. К десятой — понял, что сегодняшняя прогулка в будущее будет не самой лёгкой. К двадцатой — перестал считать, просто таскал, ставил, возвращался. Водитель работал молча, только иногда кряхтел, когда брал очередную коробку. Мы складывали их у стены, аккуратно, одна на одну.

Сказать, что я устал, — ничего не сказать. Руки гудели, спина ныла, в коленях появилась неприятная дрожь. Но мы справились. Я рассчитался, отсчитав оставшуюся сумму из тех денег, что лежали в сумке, и «Форд» укатил, оставляя за собой облако пыли.

Зашёл в дом, налил себе рюмку, отрезал колбасы. Только поднёс стопку к губам — зазвонил телефон.

— Ваш заказ, картофель семенной и продовольственный. Подъезжаем.

Выпил рюмку залпом, не чувствуя вкуса. Налил вторую, выпил и её. Только тогда закусил. Колбаса показалась безвкусной — усталость перебивала всё. Выдохнул, собрался и вышел встречать следующую машину.

На этот раз была тентованная «Газель». Два молодых парня, крепких, быстрых, выпрыгнули из кабины. Тот, что повыше, с рыжеватой бородкой, улыбнулся:

— Здорово! Куда грузить?

— Во двор.

Парни работали споро. Мешки с картофелем в их руках летали, как пушинки. Я только успевал показывать, куда ставить. Семенной картофель они складывали отдельно, в левый угол двора. Я прикинул: двадцать мешков семенного, четыре — на еду. Семенной — мелкий, ровный, отборный, каждый клубень размером с куриное яйцо. Продавец уверял, что сорт «Невский» для нашей полосы — самый то, что надо.

Клубни в мешках были прохладными и шершавыми на ощупь. Я взял один, покрутил в руках — ровный, без повреждений, с едва заметными глазками. Парни работали споро, но без суеты, перебрасываясь короткими фразами. Один подмигнул мне: «Хороший урожай будет, хозяин!»

Рассчитался, потом, подумав, накинул парням тысячу сверху — за помощь от чистого сердца.

— Спасибо, хозяин! — улыбнулись они, и «Газель» укатила.

Закурил сигарету, благо, пачка «Честерфилда» лежала в кармане куртки, — затянулся. Курить я почти бросил, но сейчас, после всех этих разгрузок, сигарета показалась манной небесной. Дым был горьковатым, крепким, и я затягивался глубоко, выпуская клубы в вечернее небо.

Вернулся в дом. Подкинул дров в печь, проверил телефон — заряд подходил к сотке. Успел только присесть — снова звонок.

— Да чтоб тебя! — вырвалось у меня. Я взял трубку, приготовившись к очередной разгрузке, но это был Артур.

— Михаил, приветствую! — голос у него был бодрый. — Доставки сегодня не будет, не ждите. Затык с прялками и ткацкими станками. Товар на рынке есть, но собрать нужное количество не так просто. Дайте пару дней, всё утрясём.

— Ладно, — выдохнул я с облегчением. — Пара дней есть. Подожду.

Положил трубку, чувствуя, как напряжение отпускает. Наконец‑то можно отдохнуть.

Скачал ещё пять серий «Тома и Джерри» — пусть у Василия будет запас. Дрова в печи потрескивали, разгоняя вечернюю прохладу, на душе было спокойно. Я смотрел на огонь и думал о том, что сегодня сделано немало: жетоны есть, картофель есть, инструменты скоро будут.

За окном догорал закат, окрашивая небо в лиловые и золотые тона. Закрыл глаза, вслушиваясь в тишину дома, в дыхание огня, в далёкие звуки деревни, затихающей на ночь. Сегодняшний день был тяжёлым, но правильным. Мы двигались вперёд.

Разделся, оставшись в одной ночной рубахе, подошёл к шкафу.

Вышел в спальне полковника, лёг в кровать и негромко позвал:

— Василий.

Денщик появился в спальне. Мне показалось, что он уже успел соскучиться — я видел это по его глазам, по тому, как он влетел в комнату, едва не споткнувшись о порог.

— Ужинать будите, ваше высокоблагородие?

— Давай.

Ужин был простым, но сытным. Принялся за ужин, а Василий встал рядом, поглядывая на столик, где лежал телефон.

— Смотри, — сказал я, протягивая ему аппарат с включённым мультфильмом.

На этот раз он уже не удивлялся — он наслаждался. Я не заметил, как начал клевать носом. Сегодняшний день вымотал меня до предела. Телефон выпал из моей руки, когда Василий попытался передать его мне.

— Устали, ваше высокоблагородие?

— Да, Василий, — прошептал я, — чувствуя, как голова тяжелеет, а веки сами собой закрываются. — Устал. Очень.

Василий осторожно подхватил телефон, чтобы тот не упал на пол, и положил его на столик. Потом поправил одеяло, подоткнул его с боков — аккуратно, как делают люди, привыкшие заботиться о других.

— Отдыхайте, ваше высокоблагородие, — тихо произнёс он. — Я тут рядом буду, если что понадобится.

Я кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сквозь полудрёму услышал, как он отошёл к шкафу, постоял там какое‑то время, а потом тихо вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь.

Сон навалился мгновенно — тяжёлый, глубокий, без сновидений. Но перед тем, как окончательно провалиться в него, я успел подумать: «Всё‑таки люди здесь другие. Не просто слуги — люди с характером, с достоинством. И они начинают верить в меня. А я должен оправдать это доверие».