Глава 17

Проснулся я от голоса Василия. Голос был вкрадчивым, но настойчивым.

— Доброе утро, ваше высокоблагородие, Михаил Андреевич! Просыпайтесь, на охоту пора собираться.

Открыл глаза, хмуро глянул на денщика. Охота? С утра пораньше? Я уже пожалел, что вчера согласился. Но взгляд мой упал на столик, который Василий уже водрузил на кровать, и я забыл обо всём.

Яичница-глазунья из двух яиц лежала на тарелке, белок схватился золотистой корочкой по краям, а два ярко-жёлтых желтка смотрели на меня, как два маленьких солнца. Рядом, на отдельной тарелочке, покоились две румяные, поджаренные колбаски. Аромат стоял такой, что у меня слюнки потекли.

Я молча протянул Василию телефон.

Яичница получилась точно такая, какую я любил ещё в том мире. Желтки остались жидкими, и когда я ткнул в один из них вилкой, золотистая гуща растеклась по тарелке, смешиваясь с поджаристыми краями белка. Колбаска, насаженная на вилку, откусилась с хрустом. В ней чувствовался чеснок и немного перца, может, ещё какие-то специи, которых я не различал, но которые делали вкус полным и богатым. Как давно я мечтал о таком! Никакая каша, даже самая наваристая, не сравнится с этим утренним блаженством.

Чай — чёрный, крепкий — довершил картину.

Василий тем временем закончил смотреть серию, вернул телефон и уже переминался с ноги на ногу, поглядывая то на меня, то на окно.

— Готовы, ваше высокоблагородие? — спросил он нетерпеливо.

— Готов, — ответил я, чувствуя, что даже охота после такого завтрака не кажется плохой идеей.

Василий помог мне одеться — на этот раз потеплее, куртка, шапка, сапоги — усадил в коляску, позвал Ивашку. Вместе они спустили меня на первый этаж, выкатили на улицу, минуя террасу.

У крыльца меня ждала интересная повозка. Дрожки — не длинные, с четырьмя большими колёсами, хотя нет, передние всё же были поменьше. Василий подкатил меня ближе.

— Вот, ваше высокоблагородие, и дрожки готовы.

Огляделся. К заднему колесу были прислонены два ружья. Рядом стояла корзинка, закрытая тряпицей, и, как мне показалось, кожаный портфель.

Меня усадили на сиденье, где лежала мягкая подушка. Ивашка взобрался на козлы, взял вожжи. Василий сел рядом со мной, держа в руках оба ружья, в ногах у него примостились корзина и портфель.

— Трогай! — скомандовал Василий, и дрожки покатили.

Дорога была долгой. Мы ехали по просёлочным дорогам, мимо полей, перелесков и небольших деревень. Вдали виднелся лес — тёмный, ещё не до конца одевшийся листвой. Поляна сменялась пригорком, пригорок — лощиной. Достал из кармана телефон, глянул на время. Пятьдесят минут. Пятьдесят минут тряски по ухабам и кочкам. Конструкция дрожек явно не хватала амортизирующих элементов — каждая выбоина отдавалась в позвоночнике. Я подумал, что простые рессоры сделали бы это транспортное средство намного комфортнее.

— Долго ещё? — спросил я Василия.

— Сейчас, ваше высокоблагородие, уже недалеко. Вон за тем пригорком — залив.

Дрожки въехали на небольшой взгорок, и я увидел залив. Большой, с пологими берегами, густо заросшими камышом. Местная река разливалась здесь широко, образуя спокойную заводь. Ивашка направил лошадь прямо к воде.

Дрожки остановились на песчаной отмели. Василий первым спрыгнул на землю и сразу направился к какому-то месту у кромки воды. Я разглядел приткнутую лодку — обычную деревянную плоскодонку, видавшую виды. Василий осмотрел её, потрогал борта, заглянул внутрь и, удовлетворённый, вернулся.

— Всё в порядке, ваше высокоблагородие, лодка крепкая.

Могучий Василий подхватил меня на руки, как пушинку. Ивашка в это время схватил с сиденья дрожек подушку и побежал вперёд, организуя мне место в лодке. Василий бережно донёс меня до плоскодонки, усадил на подушку и пошёл за ружьями и припасами.

Сидел в лодке и думал. Василий знал, что я могу ходить. Видел, как я встаю с коляски, как шагаю в шкаф. Но он ни словом, ни намёком не показывал этого. Сохранял тайну, как было велено. И сейчас нёс меня на руках, чтобы никто не догадался, что барин уже здоров. Это было и неудобно, и приятно одновременно.

Когда ружья и припас оказались в лодке, Василий с Ивашкой спихнули плоскодонку с берега. Василий запрыгнул в лодку, оттолкнувшись веслом от дна. Ивашка остался на берегу, махнул нам рукой.

— С богом! — крикнул он.

Василий умело орудовал одним веслом, направляя лодку к противоположному берегу, к зарослям камыша.

— Там, ваше высокоблагородие, хорошая засидка, — пояснил он. — Оттуда и стрелять будем.

Лодка мягко врезалась в заросли камыша, уткнувшись носом в илистое дно. Василий заглушил мотор — в смысле, перестал грести — и принялся за дело.

Он заряжал ружья — два одинаковых, с кремнёвыми замками. Ружья походили на мушкетоны, только стволы были чуть длиннее. Я смотрел на них, и в памяти всплыло странное слово — карамультук. Откуда оно взялось, я не знал, но оно точно описывало это оружие. Тяжёлое, старинное, с широким раструбом ствола.

Василий действовал уверенно, привычно. Отмерил порох из медной пороховницы, засыпал в ствол, забил пыж, потом дробь, потом ещё один пыж. Шомполом утрамбовал, насыпал порох на полку, взвёл курок.

Я смотрел на его руки — грубые, сильные, но такие нежные с оружием. Он делал это сотни раз, наверное, тысячи.

Зарядив одно ружьё, он передал его мне, принялся за второе. Я держал оружие, чувствуя его тяжесть. Ствол был холодным, ложа — гладкой, отполированной временем и руками.

Василий то и дело привставал с лодки, прислушивался, приглядывался. Всматривался в небо, в камыши, в воду. В его глазах горел хищный, вовлечённый огонь. Он искал цель.

И вот наконец было заряжено второе ружьё. Кремнёвый замок взведён, порох на полке насыпан. Василий действовал тихо и аккуратно, ничем не выдавая своего присутствия.

Потом он полез в корзинку, достал бутылку с настойкой и налил мне в чашечку, из которой я часто пивал на террасе.

— Пока ждём, ваше высокоблагородие, — прошептал он.

Отпил. Настойка была тёплой, терпкой, с ягодным вкусом. Она согрела изнутри, но скуку не прогнала.

Сидел, смотрел на воду, на камыши, на небо. Тишина стояла такая, что звон в ушах. Конечно, азарт немного скрашивал ожидание, но вот так просто сидеть и ждать — это было не моё. Понимал, что нужно сидеть тихо, не шевелиться, не кашлять. Но меня это напрягало.

— Летят, — вдруг прошептал Василий.

Я прислушался. Сначала ничего не услышал, потом до меня донёсся специфический шелест крыльев — мягкий, частый, похожий на шум дождя. Присмотрелся и заметил стайку уток. Они летели низко над водой, направляясь прямо к заливу.

По-видимому, это место — эта засидка — использовалась для охоты не раз. Утки опустились на воду прямо перед нами, в каких-то двадцати метрах. Они крякали, плескались, чистили перья, не подозревая об опасности.

— Стреляйте, ваше высокоблагородие! — прошептал он.

Принципиальную схему и устройство ружья я понимал. Уверенно упёр приклад в плечо, приложился. Палец нашёл спусковой крючок. Условно прицелился — почему условно? Да потому что никаких прицельных приспособлений на ружье не было. Широкий раструб ствола сильно мешал наведению. Целиться приходилось по стволу, примерно, на глаз.

— Стреляйте! — снова прошептал Василий.

Нажал на спусковой крючок.

Мир взорвался.

Прямо перед моим лицом вспыхнула ослепительная вспышка. Искры брызнули в стороны, я зажмурился рефлекторно. Ружьё с силой пнуло меня в плечо — так сильно, что я чуть не упал на спину. Бахнуло громко, жёстко, раскатисто. Звук ударил по ушам, заложив их мгновенно.

Следом, где-то левее и выше, громыхнул второй выстрел — это Василий стрелял из второго ружья, бил на взлёте.

Всё заволокло пороховым дымом — белым, едким, с удушливым запахом серы. Я чувствовал себя ёжиком в тумане. Ничего не видно, ничего не слышно, только в ушах звенит и плечо ноет.

Секунда. Другая. Десятая. Дым начал рассеиваться.

— С трофеем, ваше высокоблагородие! — услышал я голос Василия.

Повернул голову. Василий стоял в лодке, улыбался во весь рот, смотрел на воду.

— Добрый выстрел, ваше высокоблагородие! — продолжал он. — Пять уток, не менее, сбили.

Честно сомневался. Выстрел с закрытыми глазами, цель не видя — как можно попасть? Не может быть, чтобы я сбил пять уток.

— Не может быть, — сказал я, вспоминая, как зажмурился перед выстрелом.

— Ей-богу, ваше высокоблагородие! — горячо заверил меня Василий. — Пять, не меньше! Отсюда вижу. Своих я бил на взлёте, а ваши вон там лежат, чуть дальше, — он указал рукой на воду.

Василий запустил руку в корзинку, достал две потемневшие от времени рюмки и бутылку с прозрачной жидкостью. Налил одну, протянул мне. Взгляд его был умоляющим — как у того кота из мультфильма про Шрека.

Я всё понял без слов.

— Наливай и себе, Василий, — сказал я.

Он налил вторую рюмку, поднял её.

— За добрый выстрел! — рявкнул он тост.

Мы выпили. Водка обожгла горло, но закуски не было. Василий и не думал закусывать — он уже заработал веслом, направляя лодку к тому месту, где на воде лежали подбитые утки.

Он ловко подхватывал их из воды — одну за другой. Пять уток, сбитых мной, и три, которые он сам подбил на взлёте.

— Хорошая охота, — сказал я, когда Василий закончил собирать трофеи.

— Отличная, ваше высокоблагородие! — ответил он, укладывая добычу в корзину. — Давно такой удачной не было.

Довольный, подставил лицо солнцу. Плечо ныло, в ушах звенело, но на душе было тепло и радостно. Первая охота. Первый выстрел. И такой результат.

Василий достал из корзины ещё одну бутылку — на этот раз с настойкой, — налил мне в чашечку. Я отпил, наслаждаясь вкусом.

Лодка медленно поплыла по заливу. Василий работал веслом, я сидел, смотрел на воду и думал об устройстве этого мира.

Ещё совсем недавно я был чиновником в душном кабинете: считал кубы бетона, отбивался от проверок. А сегодня стрелял уток из кремнёвого ружья. Сидя в плоскодонке на речном заливе, наблюдаю, как Василий подбирает из воды трофеи. И мне это нравилось.

Лодка мягко ткнулась носом в песчаное дно. Василий ловко выпрыгнул на берег, удерживая плоскодонку, вытягивая её. Я сидел на подушке, наблюдая, как он работает — быстро, споро, по-хозяйски.

Ивашка уже стоял на берегу, держа наготове дрожки. Он подкатил их поближе к воде.

Василий подхватил меня на руки. Донёс до дрожек, усадил. Подушка была мягкой, сиденье прогрелось на солнце — хорошо.

— Сейчас, ваше высокоблагородие, всё принесу, — сказал он и вернулся к лодке.

Он собрал оружие — оба ружья, — аккуратно прислонил их к заднему колесу. Потом принёс корзинку с припасами, кожаный портфель. И наконец — трофеи. Восемь уток, аккуратно сложил в мешок, положил на облучок.

— Всё, ваше высокоблагородие, — доложил он, вытирая руки о траву. — Можно и домой.

Ивашка уже сидел на облучке, держа вожжи. Василий устроился рядом со мной.

— Трогай! — скомандовал он, и дрожки покатили.

Мы отъехали уже порядочно, когда Василий вдруг спросил:

— Ваше высокоблагородие, а не выпить ли нам по рюмочке на дорожку?

Посмотрел на него. Глаза его блестели, на губах играла улыбка. Охота удалась, настроение отличное.

— А давай, — согласился я. — Только с закуской.

Василий полез в корзинку, достал бутылку водки, две рюмки. Налил. Потом извлёк оттуда же кусок сала, завёрнутый в чистую тряпицу, и ломоть хлеба.

— Припасал на всякий случай, — пояснил он, ловко нарезая сало тонкими ломтиками перочинным ножом.

Мы выпили первую. Водка была холодной, чуть терпкой, с хлебным духом. Закусили салом — оно таяло на языке, оставляя приятный солоноватый привкус.

Выпили и вторую. Настроение у меня стало великолепным. Солнце припекало, дрожки мягко покачивались на ухабах, ветер дул в лицо, пахло весной, прелой листвой и свежей водой. Только плечо ныло — там, куда пришёлся удар приклада. Я пошевелил рукой — больно. Синяк, похоже, наливался приличного размера.

Дорога назад показалась короче. Дрожки катили по просёлку, Ивашка покрикивал на лошадь, Василий рассказывал истории о прошлых охотах — как они с полковником ещё до войны ходили на медведя, как травили волков, как стреляли глухарей на току. Я слушал, и время летело незаметно.

Вот и дом. Ивашка осадил лошадь у крыльца. Василий спрыгнул первым, помог мне слезть — на руках, конечно, никто не должен был видеть, что я могу ходить сам. Потом подхватил ружья, корзинку, портфель, трофеи.

В доме нас встретил Ермолай, который помог Василию и Ивашке занести меня на второй этаж, в спальню. Меня пересадили на кровать, подоткнули одеяло, хотя было совсем не холодно.

— Обед сейчас подадим, ваше высокоблагородие, — сказал Василий и вышел.

Вернулся он через некоторое время со столиком.

Я ел медленно, с удовольствием. Суп был горячим, наваристым, он согревал.

Василий, как обычно, сидел на табурете, смотрел мультфильм на смартфоне.

Закончив с обедом, откинулся на подушки.

— Василий, — сказал я, — убирай. Подремлю.

Он оторвался от экрана, взял столик, забрал посуду. Телефон положил на кровать рядом со мной.

— Отдыхайте, ваше высокоблагородие, — сказал он и вышел, притворив дверь.

Закрыл глаза. Плечо ныло, но это была хорошая боль — напоминание об удачной охоте. Я перебирал в памяти события утра: вспышка, грохот, утки, падающие в воду. И улыбался.

— Недурно для первого раза, — прошептал я сам себе и провалился в сон.

Василий вошёл на кухню. Фёкла Игнатьевна приняла посуду, покряхтела, убрала для мытья.

Василий молча направился к длинному столу в людской.

Ивашка уже сидел там, постукивая ложкой о столешницу. Увидел денщика — подался вперёд, глаза загорелись.

— Ну, Василь Лукич, — затараторил он, — говори! Как его высокоблагородие? Понравилась ли ему охота? Устал ли? Доволен ли?

Василий сел на лавку. Успел только рот открыть, как Фёкла Игнатьевна уже ставила на стол две глубокие плошки с дымящимся борщом — наваристым, красным, с кусками говядины и густой сметаной.

— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, принимаясь за ложку.

— И вам спасибо, матушка, — подхватил Ивашка, но ложку брать не торопился — ждал ответа.

Василий хлебнул борща, крякнул. Глаза его затуманились — то ли от горячего пара, то ли от воспоминаний.

— Понравилась, — сказал он наконец. — Ещё как понравилась. И руки у его высокоблагородия сильные, и глаз верный. С первого выстрела — пять уток! Пять, Ивашка! Вот что значит полковник, вот что значит офицер.

Ивашка слушал, раскрыв рот. Потом сглотнул, склонил голову набок.

— А сам-то, Василь Лукич, — спросил он с хитрецой, — неужто не отметим, на сухую будем? Не промочить ли малость горло за удачную охоту?

Василий глянул на него строго, но потом смягчился. Немного помолчал, потом попросил:

— Фёкла Игнатьевна, подай-ка, матушка, бутыль.

Кухарка подошла, поставила на стол початую бутыль с мутноватой жидкостью. Василий налил Ивашке полную стопку, подумал и себе тоже.

— Ну, — сказал он, поднимая стопку, — за здоровье его высокоблагородия, господина полковника Михаила Андреевича! За его верный глаз и твёрдую руку!

Выпили. Закусили борщом. Ивашка крякнул, вытер губы рукавом, и язык у него развязался.

— А что, Василь Лукич, — спросил он, — на какую ещё охоту можно сходить? Что вы его высокоблагородию предложить думаете?

Василий задумался. Ложка его замерла на полпути ко рту. Он смотрел в окно, за которым уже начинала зеленеть листва, и думал — вслух, неспешно, с расстановкой:

— Весной, Ивашка, охота разная бывает. Тяга — самое первое дело, как вальдшнепы на закате летят. Стоишь на опушке, слушаешь, как они бормочут, а сам — ждёшь. Тут главное — выдержка. Потом — утиная охота, на перелётах. Мы сегодня как раз такую и пробовали. Ещё — гусиная, на зорях. У нас гуся бывает видимо-невидимо. А как лёд совсем сойдёт — так и на рыбу можно. Съездить на Мечу, острогой поколоть щуку или сонного сома…

Он отхлебнул ещё ложку борща, мечтательно закатил глаза.

— А ежели его высокоблагородие пожелает — можно и на кабана сходить. В лесах у нас кабан есть, зверь серьёзный, рогатину нужно брать, а то и ружьём. Только это уже не весной, а поближе к осени. А летом — на тетеревиных токах, глухарей слушать. Лучше песни нет, Ивашка, как глухарь на утренней заре поёт. Я, бывало, с отцом его покойным езживал — заслушаешься.

Ивашка слушал, кивал, согласно прихлёбывал борщ.

— Много дел будет, — подытожил Василий, вздыхая. — Много.

Он доел, вытер губы, отодвинул плошку. Ивашка тоже управился, благодарно кивнул кухарке, которая уже возилась у печи.

— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, поднимаясь.

— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка. — Уважили.

Они перекрестились на икону в углу и вышли.