Глава 18

Меня снова разбудил Василий. В голове сразу промелькнула мысль: «Опять?» Но денщик выглядел озабоченным, даже встревоженным.

— Ваше высокоблагородие, к вам батюшка пожаловал, — сказал он, помогая мне приподняться на подушках. — Отец Николай.

Я удивился. Священник? Зачем? В моём времени я не был особо религиозным человеком — свечку в церкви поставить, дай Бог, раз в два года. А тут — батюшка, да ещё и с визитом.

— Зачем? — спросил я хриплым, нарочито больным голосом.

— Батюшка, ваше высокоблагородие, нередко посещал вас, — ответил Василий, отводя взгляд. — Даже когда вы лежали без памяти, он часами беседовал. Молился у вашей постели, читал псалмы. Говорил, что душа нуждается в слове Божием, даже если тело спит.

Задумался. Часами беседовал с бездвижным телом? Молился? Читал псалмы? Это было неожиданно. И, пожалуй, трогательно.

— Ладно, — сказал я. — Зови. Выслушаю.

Василий немного помялся, потом добавил:

— Ваше высокоблагородие, как бы хорошо было пожертвовать на церковь. Батюшка храм ремонтирует, деньги нужны.

В мешке, который Василий принёс от бывшего управляющего, лежало серебро. Пожертвование на церковь — дело богоугодное, да и отца Николая расположить к себе не помешает.

— Когда будет уходить, — сказал я, — передай ему пятьдесят рублей серебром.

Василий довольно кивнул и вышел.

Через минуту дверь спальни отворилась, и в комнату вошёл священник. Ожидал увидеть сухого, сгорбленного старика с постным лицом — но ошибся.

Отец Николай был высок, широк в плечах, без капли намёка на лишний вес. Окладистая борода, тронутая благородной сединой, спадала на грудь. На груди — массивный крест. Двигался он бесшумно, но уверенно, как человек, привыкший к повиновению и уважению.

— Мир дому сему, — произнёс он негромко, перекрестившись на икону в углу.

— Здравствуйте, батюшка, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и болезненно.

Отец Николай сел на стул, который Василий поставил у кровати, и внимательно посмотрел на меня. В его глазах не было осуждения или притворства — только живое, искреннее участие.

— Как здоровье ваше, Михаил Андреевич? — спросил он, чуть наклонив голову.

— Ничего, батюшка, — ответил я. — Потихоньку.

— Потихоньку — это хорошо, — кивнул он. — Здоровье телесное от душевного зависит. А как душа ваша, Михаил Андреевич? О чём думаете? О Боге думаете? Имя Его прославляете? Обращаетесь ли в мыслях к Господу, читаете ли молитвы?

Я молчал, глядя в потолок. Потом кивнул — медленно, тяжело, изображая, что каждое движение давалось с трудом.

— Да, батюшка, — прошептал я. — Иногда.

Отец Николай вздохнул, помолчал, а потом начал говорить. Голос его был негромким, но внятным, каждое слово падало тяжело, как камень в воду.

— Многие ныне, Михаил Андреевич, живут так, словно Бога нет. Будто не будет ни Суда, ни воздаяния. Гонятся за богатством, за чинами, за славой — а душа их пуста, как высохший колодец. А ведь Господь сказал: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит?» Не в богатстве счастье, не в чинах, не в славе. Счастье — в чистоте душевной, в любви к ближнему, в вере в Бога. Вы, Михаил Андреевич, воин. Кровь проливали за Отечество, за веру православную. Вы видели смерть, видели страдания. Вы знаете, что земная жизнь — лишь миг. А вечность — она впереди. И что вы возьмёте с собой в вечность? Золото? Серебро? Чины? Нет. Только душу — чистую или замаранную. И никто не поможет вам, кроме вашей веры и ваших дел. Молитесь, Михаил Андреевич. Молитесь чаще. И Господь не оставит вас.

…Слова о спасении души ещё витали под потолком, когда отец Михаил, помедлив, продолжил. Взгляд его стал не столько отрешённым, сколько цепким — хозяйским, что ли.

— Сказано вам о душе, — заговорил он, чуть возвысив голос. — А ныне скажу о скорлупе земной, в которой той душе пребывать. О защите и бережливости.

Я замер.

— Помещик — глава, сие от Господа. Но спрос с главы строгий. Крестьянин — ваша сила, ваши руки, ваша опора. Если гнётом изведете крестьянина — кто пахать и сеять вам станет? Кто оброк платить будет, коли нищ и хвор? Зря, без вины виноватого, наказывать — не гнев праведный, а гордыня и разорение. Не допускаю такого. Поберегите мужика, яко коня доброго, яко пса верного. Ибо истощив его, сами оскудеете.

Он перевёл дух и закончил, чеканя каждое слово:

— И последнее. Отбирать последнее у крестьянина — рубить сук, на котором сам сидишь. Хлеб у него отымешь — украдешь завтрашний день свой. Не отбирайте. Думайте о завтрашнем дне не токмо для своего живота, но и для тех, кто под рукой вашей ходит.

Слушал, стараясь сохранять на лице выражение болезненной покорности. Кивал время от времени, иногда бормотал «да», «конечно», «понимаю». Но внутри — внутри я был далёк от этих мыслей. У меня были другие заботы: картофель, паровые двигатели, кредитные жетоны, трактор. Но отцу Николаю об этом знать не следовало.

— Вы сегодня выглядите лучше, — заметил батюшка, вставая. — Чем в прошлые мои посещения. Лицо не такое бледное, взгляд осмысленный. Господь милостив. Я буду молиться за ваше здравие.

— Спасибо, батюшка, — прошептал я.

Он перекрестил меня широким, размашистым крестом, благословил и вышел. Василий проводил его до дверей.

Вернулся денщик быстро, с довольным лицом.

— Принял батюшка пожертвование, ваше высокоблагородие, — доложил он. — Поблагодарил. Сказал, дело богоугодное.

— Хорошо, — выдохнул я, расслабляясь. — Всё прошло неплохо. Вроде не спалился.

Василий не спешил уходить.

— Управляющий, ваше высокоблагородие, — сказал он осторожно, — ждёт аудиенции. На улице уже с утра.

Я вздохнул.

— Готовьте коляску. Поедем в новый сарай. Надо показать управляющему товар лицом.

Василий поклонился и вышел. Через несколько минут меня уже сажали в коляску. Ивашка и Василий спустили меня по лестнице, выкатили из дома. У крыльца нас ждал Ануфрий Степанович — он низко поклонился, вежливо поздоровался.

— Здравствуйте, ваше высокоблагородие, господин полковник.

— Здравствуйте, — ответил я, кивнув.

Василий отпустил Ивашку — земля окончательно подсохла, и коляска катилась свободно. Мы двинулись к сараю. Василий открыл ворота, закатил меня внутрь.

Сарай был почти полон. Мешки с зерном стояли ровными рядами у правой стены. Слева — коробки с инструментами, лопатами, топорами, пилами.

Я начал показывать управляющему:

— Вот здесь — лопаты. Нужно сделать для них черенки, крепкие, из хорошего дерева. Здесь — вилы, косы-литовки. Вот инструмент для металлообработки — его пока не отдавать, он для мастерской. Семена зерновых культур. А вот — картофель.

Ануфрий ходил за мной, вертел головой, щупал инструменты. В глазах его светилось восхищение.

— Ваше высокоблагородие, — сказал он, — да это же целое состояние! Такие вещи — лопаты, топоры, косы — они же дорогие. Не жалко продавать крестьянам? Они ведь сломают, испортят. Добротные вещи, а руки у мужиков не всегда умелые.

— Согласен, — кивнул я. — Потому и нужно поставить мастерскую. По образцу этого инструмента делать копии. Вон в том углу — кузнечные инструменты. Их пока не продавать и не передавать. Оставить тоже для мастерской, которую вы, Ануфрий Степанович, организуете. Кузнеца найдёте, подмастерьев. Сломают — сделают новые. А то, что сделают в мастерской и будет востребовано, то и продавать. И на сторону можно, и своим. Учёт вести строгий, чтобы каждый гвоздь был записан.

— Всё понял, ваше высокоблагородие, — кивнул управляющий. — Всё исполню в точности.

Мне показалось, что Ануфрий понял всё верно. Оставалось только проконтролировать исполнение.

Мы выкатились из сарая, покатили к дому. У крыльца нас ждал Ивашка. Ануфрий попрощался и ушёл по своим делам.

— Василий, — спросил я, когда мы остались вдвоём, — серебро управляющему передал?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — ответил денщик. — Как велели, всё передал.

— Вот и хорошо, — удовлетворённо сказал я. — Тогда можно и поужинать.

Меня занесли в дом, подняли по лестнице, пересадили на кровать. Василий вышел и через некоторое время вернулся с ужином.

— Василий, — спросил я, — а нет ли в ближайшие дни какого-нибудь праздника?

Василий оторвался от мультфильма, и с энтузиазмом выпалил:

— Как же, ваше высокоблагородие! Пасха скоро! Светлое Христово Воскресение! А что вы спрашиваете?

— А вот что, — сказал я, откладывая вилку. — Задумал я одно дело. На Пасху нужно устроить праздник для крестьян. Пригласить старейшин деревень, старшин с жёнами, детей. Накрыть столы перед домом. А главное блюдо будет… картофель.

Василий скривился. Я заметил это.

— Не кривись, — сказал я. — Картофель — это вкусно. Просто готовить его надо умеючи. Я знаю, как. Картофельное пюре с маслом, картошка жареная с грибами, картошка по-деревенски. Даже, может быть, картофель фри — это такие палочки, обжаренные в масле. Вкуснотища! Попробуют крестьяне — сами захотят сажать.

Василий слушал с сомнением, но спорить не стал.

— Передай управляющему, — продолжал я, — пусть готовит столы, зовёт гостей. А я научу, как картофель готовить. Увидишь, Вася, пальчики оближут.

В этот момент мультфильм на смартфоне прервался. Василий встрепенулся, виновато посмотрел на меня и протянул телефон.

— Ваше высокоблагородие, я случайно…

— Ничего страшного, — успокоил я его. — Сейчас всё исправлю.

Взял телефон, перезапустил серию. Василий с облегчением выдохнул.

— Спасибо, ваше высокоблагородие.

Он собрал посуду, поклонился и вышел. Я откинулся на подушки, закрыл глаза.

Перед внутренним взором поплыли картофельные блюда. Картофельное пюре — нежное, с маслом и молоком, без комочков. Картошка по-деревенски — дольками, с хрустящей корочкой, посыпанная солью и перцем. Картошка жареная с грибами — золотистая, ароматная, с лесными грибами и луком. Картофель фри — тонкие палочки, обжаренные в кипящем масле до золотистого цвета. А ещё — драники, картофельные зразы с мясом, запеканка, картофельные котлеты. Столько всего, что я и перечислить не мог.

— На Пасху, — прошептал я в темноту, — устроим пир. Картофельный пир.

Лампада перед иконой мерцала, свечи догорали. Закрыл глаза и провалился в сон — сытый, довольный, полный планов. В ушах ещё звучали слова отца Николая: «Молитесь, Михаил Андреевич, молитесь». Но мысли мои были далеко от молитв. Они крутились вокруг картошки, крестьянских столов и того, как бы всё это организовать, чтобы никто не ушёл голодным и не довольным.

Проснулся я среди ночи. Сон ушёл так же внезапно, как и пришёл, оставив после себя только одну мысль — чёткую, навязчивую, как зубная боль: ингредиенты. Чёрт возьми, ингредиенты для картофельных блюд! Я сел на кровати, достал телефон — экран осветил спальню призрачным белым светом. Лампада перед иконой давно погасла, свечи догорели, и только телефонное сияние нарушало тьму.

Открыл заметки и начал писать. Палец бегал по экрану, выстукивая буквы:

«Сливочное масло — много. Сливки жирные. Яйца — свежие. Сыр — твёрдый, пармезан можно, и плавленый для супа. Лук репчатый, чеснок, перец чёрный молотый, паприка, тимьян, розмарин. Бекон — чтобы шкварки. Сметана — деревенская, густая. Молоко. Мука — для драников и загущения. Грибы — если свежие шампиньоны, если сушёные белые».

Остановился, прокручивая в голове блюда, которые знал и любил в прошлой жизни. Теперь всё это предстояло воспроизвести в 1814 году, в печи, без газовых плит и электрических духовок. Задача была не из лёгких, но отступать я не собирался.

Задумался. А ведь можно приготовить то, чего крестьяне точно никогда не пробовали. То, что в моём времени было обыденностью, а здесь станет откровением.

Дописал:

«Сливочный суп с картофелем. Лук обжарить на масле, добавить картофель кубиками, залить бульоном или водой, варить до мягкости. Потом взбить в пюре — но у меня нет блендера. Придётся толкушкой, через сито протирать. Добавить сливки, сливочное масло, соль, перец. Подавать с гренками — хлеб нарезать, подсушить на сковороде или в печи. Сверху — зелень, беконные шкварки. Можно добавить плавленый сыр — он даст нежную консистенцию и сливочный вкус».

Я записал: «Сыр плавленый — обязательно».

Дальше — понеслось. Блюда всплывали в памяти одно за другим, и я записывал, записывал, записывал:

'Картофельная запеканка с мясным фаршем. Фарш говяжий, лук, чеснок, томатная паста (где её взять?), можно без неё. Слоями: картофель сырой тонкими кружочками, фарш, картофель. Залить смесью яиц и сливок. Сверху сыр тёртый. В печь.

Драники — картофель натереть, яйцо, мука, лук мелко, соль, перец. Жарить на сковороде с маслом. Подавать со сметаной. Можно с брусничным вареньем — это вообще праздник.

Картофельные зразы с мясом. Картофельное пюре остудить, сделать лепёшки, внутрь — фарш обжаренный с луком. Сформировать котлеты, обвалять в муке или сухарях, обжарить.

Картофельные котлеты — как зразы, но без начинки. Пюре, яйцо, мука, обжарить до золотистой корочки.

Картофель тушёный с мясом в горшочках. Картофель кубиками, мясо, лук, морковь, залить бульоном, томить в печи.

Картофельный гратен — по-французски. Картофель тонкими кружочками, залить сливками, посыпать сыром и чесноком, запечь до золотистой корочки'.

Отложил телефон, потёр глаза. Список получился внушительным. Но для его воплощения нужны были не только продукты, но и кухонная утварь.

Снова взял телефон и дописал:

«Кастрюли большие — для супа и пюре. Сковороды чугунные — две-три, большие. Толкушка металлическая — можно деревянную, но металл надёжнее. Сито для протирания — крупное, частое. Ножи — не большие, чтобы картофель чистить и резать. Доски разделочные. Тёрка — крупная и мелкая. Лопатки деревянные для перемешивания».

Перечитал список, вздохнул. Много всего. Очень много. Но у меня был Артур, который мог достать почти всё. И была доставка.

Закрыл заметки. Глаза слипались, но мысли всё ещё крутились вокруг картошки. За окном уже начинало сереть, петух пропел где-то вдалеке второй раз. Я закрыл глаза и провалился в сон — короткий, но глубокий.

Как не странно, проснулся я утром сам — без слов, без будильников, без Василия. Просто открыл глаза и понял, что выспался. Солнце уже заглядывало в окна, в спальне было светло и уютно.

— Василий! — позвал я негромко.

— Иду, ваше высокоблагородие! — отозвался он из-за двери, и через минуту вошёл с подносом.

На столике, который он водрузил на кровать, меня ждал завтрак.

Я взял вилку, наколол колбаску, откусил. Чеснок, перец, что-то ещё — вкус был восхитительным. Желток растёк по тарелке, я макнул в него хлеб и зажмурился от удовольствия.

Во время завтрака я вспомнил свои ночные мысли о праздничном столе для деревенских старейшин. Специи. Чёрт возьми, пряности. Без них картофельные блюда будут пресными и скучными.

— Василий, — спросил я, отодвигая пустую тарелку, — а что у нас со специями и пряностями? Сколько соль стоит? Перец? Другие приправы?

Василий оторвался от телефона, задумался.

— Соль, ваше высокоблагородие, — начал он, загибая пальцы, — почём нынче? Мешок соли — рубля три-четыре ассигнациями, это если в уезде покупать, не на деревне. А в розницу, фунт — копеек десять-пятнадцать.

— А перец? — спросил я.

— Перец чёрный, ваше высокоблагородие, — дорогой. Фунт — рублей двенадцать, не меньше. А то и тринадцать, если перец хороший, горошком. Паприка — она дешевле, но тоже не всякому по карману. Фунт паприки — семь рублей, а то и восемь.

— Кориандр?

— Кориандр, он тоже недешёвый. Цена как у паприки. Шафран — вот это совсем дорого, ваше высокоблагородие. Его на вес золота берут. За фунт шафрана — тридцать рублей, не меньше. Корица — пятнадцать рублей. Мускатный орех — сорок пять.

Слушал и чувствовал, как цифры бьют по голове, как кувалдой. За фунт перца — двенадцать рублей. За фунт шафрана — тридцать. А ведь в моём времени пачка перца стоит копейки, а шафран… ну, шафран, конечно, дорогой, но не настолько же в пересчёте на зарплаты.

— Не у всякого помещика такие пряности на столе бывают. У нас, бывало, только соль да чеснок, а перец — по большим праздникам.

Отставил чашку и задумался. А ведь и правда. Пряности в этом мире — роскошь. А в моём — обыденность. И если привезти сюда хорошую партию перца, корицы, мускатного ореха…

Допил чай, поставил чашку.

— Василий, — сказал я, — срочно в новый сарай. Дело есть.

Василий понимающе кивнул, убрал посуду и вышел. Через несколько минут он вернулся с Ивашкой и коляской. Меня спустили на первый этаж, выкатили во двор. Ивашка, получив от Василия какой-то хозяйственный наказ, вернулся в конюшню. А мы с денщиком направились к сараю.