Глава 20

Закончив утреннюю трапезу, я задумался. Полторы недели… Всего полторы недели прошло с того момента, как я очнулся в этом теле, в этом времени, в этой спальне с высоким потолком. А казалось — вечность.

Сколько всего сделано! Запасы в сарае росли. Инструменты, семена, специи, прялки, ткацкие станки — всё это аккуратно лежало на стеллажах и поддонах, дожидаясь своего часа.

Однажды в сети я наткнулся на обсуждение. Тема называлась: «Что бы вы взяли с собой в XIX век?» Люди писали разное: кто-то — ружьё и патроны, кто-то — золото, кто-то — книги. А один участник, скрывавшийся под ником «Старый_таёжник», написал короткий список, который заставил меня задуматься:

«Швейные иглы, спицы, крючки для вязания. В девятнадцатом веке иголки — штучный товар, кузнецы их делают вручную, стоят они дорого. Рыболовные крючки — тоже. И нитки. И нити для вязания сетей. В прошлом синтетику никто не выявит, но даже если и обнаружат — всегда можно сказать, что управляющий чудит, закупает что-то через кого-то. Главное — чтобы Ануфрий язык за зубами держал». К стати о зубах. В прошлом стоматология — это удаление без наркоза. Если у тебя зуб болит, тебе его просто вырвут щипцами, и будь здоров. В лучшем случае — нальют водки и дадут закусить. А у меня зубы болели часто. Не постоянно, но с каждым годом всё чаще. Что уж говорить — не мальчик уже.

Поэтому я купил отдельно «Кетанов» — он же «Кеторол», сильное обезболивающее. И копеечный «Анальгин». И «Аспирин» — для разжижения крови и от головной боли. Сотню таблеток каждого, рассовал по небольшим коробочкам. Потом задумался и добавил к списку ещё и «Цитрамон» — от головы, и «Но-шпу» — от живота. И пластыри бактерицидные и лейкопластырь. И бинты стерильные, и марлевые салфетки. Тот же форум подтвердил: лекарства лучше иметь, чем не иметь. По этому приобрел почти всё описанное там. Дополнительно купил и с десяток автомобильных аптечек, уже укомплектованных. Всё это я упаковал в отдельные мешки, и указал управляющему что это добро не на продажу. Только для собственного использования. И для тех, кто будет рядом, если вдруг что.

Управляющий, Ануфрий Степанович, активно взялся за работу. Под его руководством построили просторную лавку с большим складом — факторию, как я её называл. Именно он внедрял инструменты, организовывал промыслы, объяснял крестьянам, что к чему. И, судя по его докладам, моя задумка с кредитными жетонами пришлась крестьянам по вкусу.

Расчёты в лавке за инструменты принимались только в них. Крестьяне сами просили за работу платить жетонами. Сами несли товары, произведённые в своих подворьях, и сдавали их тоже за жетоны. Склад фактории заполнялся. И тут возникала проблема: вывезти товар на продажу было практически невозможно.

Весенняя распутица… Дорог не было. Вернее, они были, но проехать по ним было невозможно. Телеги вязли в грязи по ступицы, лошади и люди выбивались из сил.

— Надо что‑то делать, — прошептал я, глядя в окно на серое весеннее небо.

И тут меня осенило: река! Меча впадала в Волгу. Волга — великая русская река, торговая артерия. По воде можно везти товары и в Нижний Новгород, и дальше Астрахань, в Каспий, даже в Персию. Но для этого нужны были суда. Не плоты, не лодки‑плоскодонки — большие, гружёные, способные идти против течения.

И эта мысль — построить речной пароход — захватила меня полностью.

В каждую свободную минуту, когда я возвращался в будущее — в свой дом,— я садился на табурет, и открывал браузер. Пароходы, пароходы, пароходы. Гугл выдавал тысячи картинок. Я рассматривал их, приближал, изучал. Пароходы Волги — массивные, с высоченными трубами, с колёсами по бокам, с палубами, заваленными тюками и бочками. Пароходы Миссисипи — американские монстры, с огромными красными колёсами, с резными поручнями, с трубами, которые выбрасывали клубы чёрного дыма. Простые формы завораживали меня своей функциональной красотой. Вот оно, идеальное сочетание дерева, металла и пара. Вода расступается перед железным носом, колёса мерно вращаются, и судно идёт, не спрашивая ветра, не дожидаясь попутного течения.

Но как построить пароход в 1814 году? Как получить паровую машину, не привлекая лишнего внимания? Скрыть паровик от любопытных глаз не получится. Он большой, тяжёлый, шумный. И дымит сильно. Значит, нужно легальное происхождение. Значит, требовалось приобрести паровую машину в Германии или Англии.

В очередной раз, сидя на табурете в своём доме в 2018 году, я читал о ценах. Страница интернет-магазина исторических артефактов сменилась статьёй о Тульском оружейном заводе.

«В 1811 году для Тульского оружейного завода паровая машина мощностью 26 лошадиных сил вместе с котлом, арматурой и трансмиссией стоила около 150 000 рублей».

Я перечитал эту фразу несколько раз. Сто пятьдесят тысяч рублей. В 1811 году. Я представил, сколько это — в пересчёте на золото, на серебро, на крепостные души. Годовая пенсия полковника — тысяча двести рублей. Сто пятьдесят тысяч — это больше ста лет пенсии. Это целое состояние.

Статья расписывала подробности:

— сама машина — 30 000 рублей;

— медный котёл весом 275 пудов — 16 500 рублей;

— арматура (чугунные крышки, паровые и водяные трубы, краны, затворки, связи) — 6 500 рублей;

— трансмиссия (главные лежачие и стоячие валы, подшипники, колёса, подушки) — 18 500 рублей.

Итого — 71 500 за основные узлы. Остальное — монтаж, доставка, наладка. Я покачал головой. Дорого. Очень дорого.

«Но что в 1814 году могло стоить дорого, а в 2018 — копейки?» — спросил я сам себя и судорожно начал гуглить.

Белая бумага. В 1814 году её делали из тряпья, вручную, тоннами не напасешься. А в 2018 — пачка офисной бумаги стоит смешные деньги. Зеркала. В 1814 году зеркало — предмет роскоши, покрытый амальгамой, толстый, тяжёлый. В 2018 — тонкие, лёгкие, дешёвые. Сервизы, фарфор, статусная посуда. В 2018 — набор на двенадцать персон за три тысячи рублей. И конечно, специи. Чёрный перец, паприка, кориандр, корица, мускатный орех. И шафран.

Открыл заметки в телефоне и начал составлять список закупок. Белая бумага — сто коробок. Зеркала — стандартных размеров четыреста на тысячу пятьсот миллиметров, для начала сто листов, а рамы, пусть крестьяне сами режут, вытачивают из дерева или льют из бронзы. Сервизы — двадцать, подороже, с позолотой.

Я озадачил Ануфрия. Он отнёсся к новым поручениям с энтузиазмом, и это было удивительно. Потому что интересного он не спрашивал — откуда это всё берётся. Инструменты, семена, материалы, теперь вот зеркала и фарфор. Я был уверен, что он понимает: раз вывезти из имения по раскисшим дорогам ничего не получается, то и привезти в имение ничего не получится. А значит, всё это появляется здесь, в сарае, не из Нижнего Новгорода и не из Москвы. А откуда — неизвестно. Но управляющий молчал. Возможно, это дело рук, а вернее языка, Василия. Денщик, должно быть, предупредил.

С удивлением для себя я узнал, что Нижегородской ярмарки, такой, какой я её помнил по фотографиям и рассказам, ещё не существовало. Вернее, она называлась Макарьевской и проводилась у стен Свято-Троицкого Макариево-Желтоводского монастыря, расположенного примерно в сотне километров от Нижнего Новгорода. Ярмарка длилась с 25 июля по 25 августа — месяц, когда дороги просыхали, снег сходил, а товары можно было везти и по реке, и по суше.

«Надо подсуетиться, — подумал я. — Подготовить товара побольше. Короба, ложки, холсты, бочки. Зеркала. Специи. Бумагу. Сервизы. И заработать те самые сто пятьдесят тысяч рублей. На паровой двигатель. И на постройку корабля».

Я открыл браузер и начал читать о первом пароходе в Российской империи. Статья называлась «Елизавета — первенец русского пароходства».

«Первый пароход в Российской империи — „Елизавета“ (также известный как „Первый пароход Берда“) — был построен на заводе Чарльза Берда в Санкт-Петербурге».

Я вчитался. Чарльз Берд — шотландский механик, обер-бергмейстер седьмого класса, владелец механико-литейного завода на Матисовом острове. Год спуска на воду — 1815. Всего через год после того, как я здесь, в этом времени.

«После спуска, — читал я, — пароход почти ежедневно совершал плавания по Неве и был доступен для публичного осмотра. 2 сентября пароход демонстрировался императрице в круглом бассейне напротив Таврического дворца. 3 ноября „Елизавета“ вышла из Санкт-Петербурга в свой первый рейс в Кронштадт».

Характеристики: длина — 18 метров, ширина — 4,5 метра, осадка — чуть больше полуметра. Двигатель — балансирная паровая машина мощностью 4 номинальных лошадиных силы. Два бортовых гребных колеса диаметром 2,4 метра. Скорость — до 11 километров в час. Труба железная, высотой больше семи метров. При попутном ветре труба служила мачтой для постановки паруса.

— Четыре силы, — прошептал я, качая головой. — И на этой силе ходить по Неве. И возить людей.

Пароход строился для перевозки людей и товаров через реки и заливы, а также для буксировки других судов. «Елизавета» могла вести за собой от одного до трёх судов с максимальной нагрузкой более двадцати тысяч пудов.

Я присвистнул. Двадцать тысяч пудов — это более трёхсот тонн. И это с четырьмя лошадиными силами.

В 1817 году Чарльз Берд получил от императора монополию на строительство и эксплуатацию паровых судов в России на десять лет. Действие привилегии распространялось на Финский залив, Чёрное, Азовское и Каспийское моря, а также на все реки страны.

— Надо опередить этого Берда, — сказал я вслух, откладывая телефон. — Надо ускоряться и мобилизоваться.

Одним из самых приятных воспоминаний была продажа первого пистолета.

Я тогда ещё сомневался — а вдруг никто не купит? Мало ли коллекционеров на старинное оружие. Объявление висело несколько дней, просмотры росли, а звонков всё не было. Я уже начал подумывать сбросить цену, но что-то удерживало.

А потом пришло сообщение. Короткое, деловитое, без лишних слов: «Пистолет посмотрю сегодня. Приеду часам к трём. Дмитрий».

И ровно в три у двора притормозила старенькая, но ухоженная «Лада Гранта». Из неё вышел мужчина — лет сорока, в простой куртке, джинсах, кроссовках. Никаких пафосных часов, никаких вычурных очков. Обычный заводчанин, каких тысячи.

— Михаил? — спросил он, протягивая руку. — Дмитрий.

— Здравствуйте, — ответил я.

Мы прошли в дом. Дмитрий осмотрел пистолет, долго, скрупулёзно. Подержал в руках, взвесил, изучил клейма, проверил механизм. Потом аккуратно положил на стол.

— Хороший экземпляр, — сказал он. — Клейма все на месте, дерево не рассохлось, курок работает. Давно ищу такой.

— Сколько предлагаете? — спросил я, хотя и сам знал цену.

— По объявлению — сто двадцать, — он чуть помялся. — Но если скинете двадцатку, возьму сегодня. Наличными.

Сто тысяч — хорошие деньги. И главное — первые деньги, заработанные не на продаже имущества, а на антиквариате из прошлого. Там, в имении, эти ружья и пистолеты лежали мёртвым грузом, пылились, ржавели. А здесь, в будущем, они превращались в живые деньги.

— Хорошо, — сказал я. — Сто.

Дмитрий отсчитал купюры, хрустящие, новые. Я отдал ему пистолет, и мы пожали руки.

«Лада» уехала. А я стоял у ворот, сжимал в руке деньги и чувствовал, как внутри поднимается радость. Не от денег даже — от того, что первый блин не вышел комом. Пистолет ушёл. И не какому-нибудь мажору на понтах, не коллекционеру в толстых очках, а обычному мужику, который знает в этом толк. И которому эта вещь нужна не для перепродажи, а для души.

Второй пистолет лёг на стол. Я поменял фотографии в объявлении, текст не тронул, цену оставил ту же. Пусть стоит. Кто ищет — тот найдёт. Как Дмитрий. И купит. А деньги — они пригодятся, на покупку зеркал, бумаги, сервизов и специй.

Сидел и смотрел в потолок, представляя, как железное чудо с гребными колёсами и высокой трубой впервые разрезает воды Волги. И как мужики на берегу крестятся, увидев это. И как бабы ахают. И как можно задрать цены в Нижнем на товары, которые прибыли по воде, а не по ужасной весенней распутице.

— Будет пароход, — прошептал я. — Будет.

— Василий! — позвал я.

Денщик появился в дверях моментально — так, словно был наготове.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Спускаемся вниз. В новый сарай. Срочно.

Василий кивнул и вышел. Через минуту он вернулся с коляской, поставил её у кровати. Я оглянулся — никого. Быстро, пока никто не видит, перебрался из кровати в кресло. Сам. Василий сделал вид, что ничего не заметил, — соблюдал уговор.

— Я за Ивашкой, — сказал он и вышел.

Вернулся он быстро, с Ивашкой. Вдвоём они спустили меня по лестнице. Василий покатил меня к сараю.

Оказавшись внутри, я тут же встал с коляски и направился к шкафу.

Мы вышли во дворе моего дома.

Войдя в дом, первым делом я подключил телефон к зарядке. Батарея была почти на нуле — экран засветился, и пошла зарядка. Василий занялся печкой.

Сидел на табурете, ждал, когда телефон наберёт хотя бы десять процентов. Включил.

Телефон зазвонил. Входящий вызов — Сергей.

Сразу принял вызов.

— Сергей! Здравствуйте!

— Приветствую, Михаил, — раздался в трубке бодрый голос. — Есть хорошие новости. Все три паровые машины готовы. Пилорама собрана. И транспортная платформа, на основе которой вы просили сделать трактор на паровой тяге, — тоже готова.

— Отлично! — я чуть не подскочил на табурете. — А габариты? Какие размеры?

— Сейчас, по порядку, — Сергей зашуршал бумагами. — Пилорама. Ширина — 2 метра 20 сантиметров, длина — 7 метров. Агрегатируется с паровой машиной посредством карданного вала. На ведущем шкиве паровой машины установлены крепления под крестовину карданного вала. И такие же крепления — на ведомом шкиве пилорамы. Карданный вал — стандартный, от «Газели».

— Понятно, — кивнул я, хотя половина терминов пролетела мимо ушей.

— Дальше — паровые машины. Габариты каждой: ширина — 1 метр 20 сантиметров, длина — 2,5 метра, высота — 1 метр 70 сантиметров. Компактные, как вы и просили.

— Хорошо, хорошо.

— Теперь — шасси будущего трактора. Ширина по колёсам — 1 метр 60 сантиметров, длина — 3,5 метра, высота с учётом установленной паровой машины — 2,5 метра. Без крыши. Я подумал — крыша будет лишней.

— Согласен, — сказал я. — Без крыши так без крыши.

Я замолчал, прикидывая, во всё это удовольствие мне обойдётся.

— Сергей, — спросил я осторожно, — сколько всё это стоит?

Сергей замялся. Я услышал, как он вздохнул, как зашуршал бумагами.

— Михаил, — начал он, — вы не пугайтесь, но сумма…

— Деньги есть. — перебил я. — Говорите.

Сергей набрал воздуха и выпалил:

— Один миллион четыреста тысяч рублей.

— Договорились, — ответил я не раздумывая.

На том конце провода повисла пауза.

— Вы серьёзно? — переспросил Сергей.

— Абсолютно. Когда вас ждать?

— Завтра с утра выдвинусь, — голос Сергея стал бодрее, даже радостнее. — Часикам к десяти утра буду у вас.

— Отлично, — сказал я. — И ещё, Сергей. Прихватите, пожалуйста, аккумуляторный гайковёрт.

— Гайковёрт? — удивился он. — Зачем?

— Машины разбирать. Для транспортировки.

Сергей понимающе хмыкнул.

— Будет гайковёрт. До завтра!

— До завтра.

Положил трубку и повернулся к Василию. Тот сидел, нарезал сало и смотрел на меня с любопытством.

— Всё, Вася, — сказал я. — Завтра будет большой день. Машины привезут. Паровые.

— Паровые? — переспросил он, не понимая.

— Потом объясню. Давай-ка выпьем за успех.

Я налил ещё рюмочку. Он выпил, закусил.

Печка топилась, в комнате было тепло и комфортно. Я сидел на табурете, сгорбившись, и листал страницу за страницей, переходя по ссылкам, сохраняя картинки, делая скриншоты.

Началось с того, что я забил в поисковую строку: «Первый пароход Фултона». Выскочило сразу несколько ссылок. Одна вела на англоязычный сайт, посвящённый истории судостроения. Я открыл её, включил встроенный переводчик — получилось коряво, но смысл был понятен.

«Paragon» — так называлось судно, построенное Робертом Фултоном в 1811 году. Я протёр глаза и перечитал. 1811. Всего на три года раньше, чем время, в котором я сейчас нахожусь. Значит, технологии уже существовали. Пароходы уже плавали. Пусть не по Волге, пусть по Гудзону и Делавэру, но плавали. И если Фултон смог построить «Paragon» в 1811-м, то почему я не могу построить нечто подобное в 1814-м?

Углубился в чтение.

«Длина „Paragon“ составляла 85 футов (около 26 метров), ширина — 20 футов (6 метров), водоизмещение — 150 тонн. Судно приводилось в движение паровой машиной мощностью 10 лошадиных сил, которая вращала два бортовых гребных колеса диаметром 4,6 метра».

Я присвистнул. Двадцать шесть метров в длину — это то, что я планировал. И колёса — почти пять метров в диаметре. Фултон строил для рек Америки — широких, полноводных. У нас Волга не хуже.

Статья сообщала, что «Paragon» развивал скорость до 6 узлов (около 11 километров в час) и мог перевозить до 100 пассажиров. Я представил себе эту картину: огромные колёса, обдающие водой набережную, железная труба, извергающая клубы чёрного дыма, палуба, заставленная тюками и бочками. И народ на берегу — с открытыми ртами, крестящийся и крестящийся.

Пролистал дальше, нашёл принципиальную схему парохода. Переводчик справлялся плохо, но картинки были красноречивее слов. Корпус — деревянный, обшитый медью ниже ватерлинии, чтобы не гнил. Внутри — паровая машина балансирного типа с огромным маятником, передающим движение на колёса. Котёл — железный, с двумя топками.

Сохранил все изображения — и общий вид парохода, и чертежи машины, и схему расположения колёс. Телефон медленно заполнялся картинками, но я не мог остановиться.

Дальше шло описание конструкции гребных колёс. Фултон использовал поворотные лопасти — они входили в воду под углом, а выходили вертикально, чтобы не создавать лишнего сопротивления. Это было гениально просто. Я представил себе деревянные доски, скреплённые металлическими стяжками, и вал, который вращает колёса. Ничего сложного.

Сохранил и эти схемы.

Потом — о паровой машине. Фултон не сам её придумал. Он заказал её у фирмы «Болтон и Уатт» — той самой, что строила двигатели для первых паровозов и пароходов. Машина была с низким давлением пара, что делало её относительно безопасной. Топливо — дрова или уголь.

«Низкое давление, — подумал я. — Это хорошо. Меньше риска, что котёл разорвёт. И чинить проще. Наши кузнецы, глядишь, справятся».

Статья заканчивалась печально: «Paragon» прослужил недолго. В 1813 году он сгорел в результате пожара на причале. Но Фултон не унывал — построил ещё несколько пароходов, каждый лучше предыдущего.

Отложил телефон, потёр глаза. Перед глазами всё ещё плавали чертежи, схемы, цифры: 26 метров длины, 6 метров ширины, колёса 4,6 метра, машина 10 лошадиных сил. Цифры ложились на внутреннюю схему — как доски на корпус.

— Если Фултон смог в 1811-м, — сказал я сам себе, — то я смогу в 1814-м. Тем более что нам не с нуля начинать. У нас есть пилорама, есть сосна и лиственница, есть кузнецы и плотники. И есть я с моими-то знаниями из будущего.

Я снова взял телефон, открыл заметки и начал писать:

«Корпус — дуб или лиственница. Обшивка медью ниже ватерлинии, чтобы не гнила. Гребные колёса с поворотными лопастями, диаметр около 4 метров. Паровой двигатель — заказать в Англии или попытаться сделать самим? Низкое давление, 10 лошадиных сил».

Задумался, потом дописал:

«Медь листовая — её проще приобрести в 2018 году».

Сохранил заметку, затем открыл галерею. Полсотни картинок — схемы, чертежи, фотографии моделей. Я прокручивал их одну за другой, рассматривая каждую деталь. Вот корпус — длинный, вытянутый, с острым носом. Вот гребные колёса — с лопастями, похожими на лопатки мельничного колеса. Вот паровая машина — с огромным балансиром, с медными трубами, с чугунными поршнями.

— Красота, — прошептал я.

— Всё, — сказал я, вставая. — Возвращаемся.

Мы подошли к шкафу. Василий пропустил меня вперёд, потом шагнул сам. В сарае я сел в коляску, Василий покатил меня к дому.

У крыльца нас ждал Ивашка. Вдвоём они занесли коляску на второй этаж. Когда Ивашка вышел, я встал с кресла и сам перебрался на кровать — Василий только поправил одеяло.

— Ужинать, ваше высокоблагородие? — спросил он.

— Давай.

Ужин был простым и привычным.

— Василий, — спросил я, — кого ты больше жалеешь в этом мультфильме?

Он оторвался от экрана, задумался.

— Котика, ваше высокоблагородие, — ответил он серьёзно. — Мышь этот — та ещё пройдоха. Всё время котика обманывает, а тот добрый, доверчивый. Мне его и жальче.

Я рассмеялся.

— А я думал, ты за мышонка будешь.

— Нет, — покачал головой Василий. — Котик — он как солдат. Службу несёт, старается, а его всё время дурят.

Он собрал посуду, поклонился и вышел.

Завтра будет большой день. Паровые машины, пилорама, трактор. Артур со специями.

Я потянулся, перевернулся на бок. За окном темнело. Я закрыл глаза и провалился в сон.