Глава 3

С утра я занялся тем, что перекладывал все свои ценности. Свежеприобретённый автомобиль — этот серый, пыльный «Логан», который теперь стал моим единственным средством передвижения — стоял у крыльца, открытый, как пасть голодного зверя. Я сходил в гараж и нашёл там большую сумку. Старую, из плотного брезента с металлическими пряжками. В народе такие называют «мечта оккупанта» — потому что влезает туда всё, и ещё остаётся место. Вот туда я и сложил всё нажитое непомерным трудом.

Наличность — отдельно, в пластиковый контейнер из-под инструмента, чтобы не светилась. Драгоценности — часы, запонки, вульгарный перстень «печатку», цепь, которую я так и не надел ни разу за последние десять лет, — в матерчатый мешочек. Личные документы — паспорта, в том числе и заграничный, военный билет, водительское удостоверение. И альбом с фотографиями.

Я сам не знаю, почему схватил его. Какое-то чувство, почти забытое, заставило меня сунуть эту тяжёлую, потрёпанную книгу в сумку. Там были родители — молодые, смеющиеся, на фоне какой-то реки. Мои подростковые фотографии — с дурацкой причёской, с гитарой, на выпускном. Свадебные снимки — мы с Леной, ещё не уставшие друг от друга, ещё верившие, что всё будет хорошо. И конечно, дочь. Светка. От младенческого пухлого комочка до выпускного платья. Я пролистал альбом, остановился на её школьной фотографии — девчонка с косичками, улыбается, щурится на солнце. Горло сжало. Я закрыл альбом и сунул его в сумку.

Зазвонил телефон. Я глянул на экран — Ашот.

— Заеду через час, — сказал он без приветствия. — Всё готово.

— Жду.

Я как раз закончил укладывать всё нажитое, застегнул сумку, проверил замки, когда на территорию заехал автомобиль. Сверкающий хромом «Cadillac Escalade», чёрный, с тонировкой в ноль, с дисками, которые стоят как мой «Логан», наверное. Тачка Ашота. Он любил этот американский танк, говорил, что в нём чувствуешь себя «как за каменной стеной».

Из машины вышел сам Ашот — в светлом пиджаке, при галстуке, с неизменной улыбкой, обнажающей золотой зуб. А следом за ним — ещё один парень. Молодой, лет двадцати двух, чернявенький, с умными глазами и папкой в руках. На мой молчаливый, вопросительный взгляд Ашот добродушно развёл руками:

— Это племянник мой, Армен. На юридическом факультете учится. Пусть практикуется, договор составил. Всё по закону, чтоб потом никаких вопросов.

— Понимаю, — кивнул я. — Умный ход.

Я не стал отходить от капота «Логана». Стоял, опершись о него, пока Ашот обходил дом, заглядывал в окна, кивал сам себе. Армен тем временем разложил на капоте «Эскалейда» бумаги — аккуратно, по-студенчески старательно.

— Ну что, Михаил, — Ашот вернулся, потирая руки. — Давай подписывать, пока я не передумал. Десять, как договаривались. Наличка, всё чисто.

Я подписал договор купли-продажи. Ключи от дома — с брелоком сигнализации и связкой запасных — я передал Ашоту. Он принял их с уважением, как принимают ключи от чего-то по-настоящему ценного.

— А где же «Мерседес»? — спросил Ашот, оглядываясь по сторонам. — Не вижу твоего красавца.

Я улыбнулся. Поддерживаю легенду.

— «Мерседес» ушёл в горы, — сказал я, глядя куда-то вдаль. — Туда же, куда и этот дом.

Ашот посмотрел на меня, потом оглянулся на дом, потом снова на меня.

— А-а-а, — протянул он с пониманием. — Понятно. И «Мерседес» тоже не хочешь делить. Ты прав, наверное.

— Это всё я заработал, — ответил я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — И никто, кроме меня, не имеет на это права.

— Наверное, это правильно, — заметил Ашот, кивая. Потом, помедлив, всё-таки уточнил: — А что с обстановкой? Мебель, электроника? В доме же всё остаётся.

— Всё остаётся в доме, — я махнул рукой. — Владей на здоровье. Мне сейчас не до переездов. Хочешь — себе оставляй, хочешь — продавай. Мне всё равно.

Ашот просиял. Мебель в доме была хорошая, дорогая. Он это понимал.

— Михаил, ты настоящий человек, — сказал он, протягивая руку. Рукопожатие было крепким, искренним. — Если что — звони.

— Спасибо, Ашот. Удачи.

Сумку с наличными я закинул на пассажирское сиденье «Логана». Десять миллионов — это серьезно. Если можно так сказать в отношении «Логана», я дал по газам и выехал за ворота. В зеркале заднего вида остался дом. Кирпичный, с зелёной крышей, с яблонями, которые я сам сажал. Дом, в который я вложил душу, надежды и кучу денег, которых никогда не вернуть.

— Прощай, — сказал я вслух. И свернул на главную дорогу.

Следующей точкой посещения была супруга. Какой бы я ни был, но оставить пока ещё родную семью без денег я не мог. Лена и Света — это не мои враги. Мы разошлись, да, но это не значит, что я должен бросать их на произвол судьбы, когда сам вляпался в такое дерьмо. Я сразу решил для себя, что оставлю им три миллиона. Пока. Пока не разберусь со своими делами. Если вообще разберусь.

Я вызвонил супругу. Разговор был коротким:

— Лена, выйди на улицу. Прихвати с собой сумку.

— Какую сумку?

— Обычную. Побольше.

Пауза. Потом короткое:

— Хорошо.

Я подъехал к знакомому подъезду в центре. Дом, где мы когда-то начинали совместную жизнь, где Светка сделала первые шаги. Сейчас здесь жили только они. Я сразу её заметил. Лена стояла у подъезда, и она снова была в своём репертуаре. Боевой раскрас — губы накрашены ярко, глаза подведены, как у кошки. Шуба на плечах — дорогая, песцовая, я ей на годовщину дарил. Стояла величественно, почти надменно, как королева в изгнании, которая ждёт подаяния, но ни за что в этом не признается.

Я припарковал «Логан» у тротуара, заглушил двигатель. Вышел. Лена посмотрела на машину, и её брови поползли вверх. Глаза расширились. Удивление было таким искренним, что на моей улице засияла улыбка. Не каждый день бывшая жена видит тебя за рулём такого… чуда.

— Привет, дорогая, — произнёс я с лёгким сарказмом.

— Здравствуй, Михаил, — она окинула «Логан» взглядом, полным брезгливости. — Это что это за машина?

— Присядь, поговорим.

Мы сели в машину. Лена сделала это так, словно садится в помойное ведро. Она подобрала шубу, аккуратно пристроилась на сиденье, стараясь не касаться ничего лишнего. Её брезгливость была такой демонстративной, что мне даже трудно описать словами.

Я не стал ничего объяснять. Просто достал с заднего сиденья шесть пачек пятитысячных купюр. Три миллиона. Пачки были перетянуты банковскими резинками, хрустящие, новенькие. Протянул Лене.

Мгновение — и все пачки испарились. Просто исчезли в бездонной сумке, которую она держала на коленях. Я всегда считал, что у женщин сумки бездонные. В них можно положить всё — от губной помады до трёх миллионов наличными.

— Это всё? — спросила Лена, глядя мне в глаза.

— Это всё, — ответил я. — Это всё, что я могу пока сделать для вас. Надеюсь, ты не забыла про квартиру, что я тебе рекомендовал?

— В процессе, — недовольно бросила она. Было видно, что она злится. Не на меня — на ситуацию. На то, что всё пошло не так. На то, что её привычная, устроенная жизнь может сломаться.

— Ну и хорошо, — кивнул я. — Давай, дорогая. Всего хорошего.

Лена вышла из машины с тем же горделивым видом, с каким стояла у подъезда. Шуба на плечах, сумка с деньгами, нос кверху. Она даже не обернулась. И правильно. Зачем оборачиваться на то, что осталось в прошлом?

Завёл «Логан». Немного проехал по придомовой территории, высматривая место. Контейнер для мусора стоял у торца дома. Я остановился рядом.

Пришло время избавиться от телефона.

Порылся в бардачке — там валялось всякое барахло, оставшееся от предыдущего хозяина: инструкция по эксплуатации, гаечный ключ, отвёртка. Нашёл шариковую ручку — писала, слава богу — и что-то похожее на свёрнутый листок формата А4. Оборотка какого-то объявления, чистая с одной стороны.

Я быстро выписал на листок все важные для меня номера телефонов. Дочери — её личный мобильный, который она никому не даёт, кроме самых близких. И пару старых верных товарищей — тех, кто никогда не предаст. Три номера. Всего три человека во всём белом свете, которым я мог доверять.

Сложил листок вчетверо, сунул во внутренний карман пиджака.

Достал из телефона сим-карту. Аккуратно, ногтем поддел пластик, вынул. Симка была маленькая, почти невесомая. Я сунул её в отделение для мелочи в бардачке — не выкидывать же. К этому номеру был привязан криптокошелёк. Как говорится, на чёрный день.

Телефон я положил на асфальт. Дорогой аппарат, престижный, купленный год назад. Сейчас он лежал на сером, грязном асфальте, и экран его всё ещё светился, показывая последние уведомления.

Я занёс ногу. И со всей своей пролетарской силой я опустил ногу на аппарат.

Треск. Хруст пластика. Звон разбитого стекла — экран рассыпался мелкими осколками. Я ударил ещё раз, для верности. Телефон превратился в груду бесполезного мусора.

— Всё, — сказал я вслух. — Точка.

Я поднял останки, бросил в мусорный контейнер. Крышка клацнула, поглотив последнюю связь с моей прошлой жизнью.

Развернул автомобиль и направил его к выезду из города. Включил любимое радио — какая-то станция с хорошей музыкой, без навязчивых диджеев и тупой рекламы.

Странные чувства наполняли меня. Дорога, лёгкая музыка, и то, что я оборвал практически все связи, — всё это успокаивало и придавало ощущение свободы. Я чувствовал себя легко. Так легко, как не чувствовал себя уже много лет. Только дорога, машина и я.

Я даже начал подпевать радио. Негромко, вполголоса. Настроение было почти эйфорическое.

И тут я спохватился.

— Твою мать, — выругался я. — А как же я в дорогу ничего не взял?

Запас продуктов был нулевой. В багажнике — только сумка с ценностями и больше ничего. А впереди — неизвестно сколько километров. В деревне, куда я ехал, магазины могли быть, а могли и не быть. А могли быть, но с таким ассортиментом, что даже смотреть страшно.

Я стал выискивать взглядом ближайший сетевой магазин. Через пару километров заметил вывеску с большой цифрой «5». Заехал на парковку, заглушил двигатель. Взял тележку и сразу, без раздумий, направился в отдел с алкогольной продукцией.

Алкоголь — это святое. Особенно когда едешь неизвестно куда, неизвестно зачем, и за спиной — сожжённые мосты.

Я взял двадцать бутылок водки «Архангельской». Потом прихватил две кассеты с баночным пивом — на всякий случай, для разнообразия. И, подумав, добавил четыре бутылки пятизвёздочного «Арарата». Коньяк хороший, выдержанный. Для особых случаев. Или для особо хреновых. Как пойдёт.

Тележка оглушительно зазвенела. Бутылки перестукивались внутри, наполняя пространство громким звоном. Несколько покупателей обернулись: одни улыбнулись, другие покачали головами. Мне было безразлично.

Следующим этапом я накидал в тележку полуфабрикатов. Пельмени, всяких разных. Пару кусков свиной копчёной грудинки. Колбас — нарезку, варёную, копчёную, салями. Пару булок хлеба — «Бородинский» и простой батон. Пятилитровку воды — пить-то надо. Чай — чёрный, крупнолистовой. Сахар — пару пачек, на всякий случай.

— Пусть всё это будет, — пробормотал я, оглядывая тележку. — Не знаю, как там в деревне с торговыми точками. Может, там вообще ничего нет.

На кассе я расплатился наличными. Пакеты я взял самые простые. Загрузил всё в тележку, выкатился на парковку.

Прямо с тележкой подкатил к «Логану». Открыл багажник, закидал туда пакеты. Подумал, посмотрел на тележку, потом на вход в магазин. Вздохнул. Вернул тележку на место. Сейчас, когда каждая мелочь может сыграть против тебя, лучше быть паинькой.

Вернулся к машине, прыгнул за руль. Завёл двигатель, вырулил на трассу.

Я нажал на газ, и серый «Логан» послушно набрал скорость. Из динамиков радио всё так же лилась музыка. Я смотрел на дорогу, убегающую вперёд, на серое небо, на редкие машины, которые попадались навстречу, и чувствовал, как напряжение уходит из тела.

Свобода. Чёрт возьми, это было похоже на свободу. Прибавил громкость на радио и запел в голос, фальшивя, но от души. Дорога бежала под колёса. Дорога, которая лечит.

Топографическим кретинизмом я никогда не страдал. Мне достаточно было глянуть на маршрут ещё тогда, в кабинете, и дорога чётко отразилась в сознании. Два с половиной часа, можно сказать, приятной поездки — и я на месте.

Деревня Вязовики встретила меня тишиной. Не той городской, которая на самом деле — гул машин и постоянный фоновый шум, а настоящей, глубокой, какой-то первобытной тишиной, когда слышно, как снег падает с ветки. И снега здесь было много. В отличие от города, где он давно превратился в серую грязную кашу, здесь он лежал белоснежный, искрящийся на солнце, нетронутый. Дорога в деревню — узкая лента асфальта, местами раскрошенного до состояния щебня — петляла между сугробами, которые местами достигали полуметра.

Я ехал медленно, то и дело матерясь сквозь зубы. Колёса «Логана» попадали в выбоины, которые местные, видимо, даже не пытались заделывать. Машина кряхтела, подпрыгивала, и каждый раз, когда днище чиркало по асфальту, я готов был выйти и начать пинать эту дорогу ногами.

— Блядство какое, — процедил я, объезжая очередную яму, похожую на воронку от авиабомбы.

Дома по сторонам стояли молчаливые, с заколоченными окнами, с провалившимися крышами. Но были и живые — из труб вился дымок, у ворот стояли старенькие «Нивы» и «УАЗики». Вязовики не вымерли, но чувствовалось, что жизнь здесь течёт медленно.

И тут — бабах!

Стук сзади, резкий, железный, и машину повело вправо. Я выругался, сбросил газ, аккуратно прижался к обочине. Заглушил двигатель. Вышел.

— Сука, — сказал я, глядя на заднее правое колесо.

Оно было пробито. Какая-то ржавая железка, в одной из ям, пропорола боковину, и теперь колесо сиротливо висело на диске, полностью спущенное. Резина безжизненно лежала на асфальте.

— Вот и приехали, — пробормотал я, открывая багажник.

Запаска, была. Вопрос — где? Под грудами пакетов, бутылок и сумок.

Я начал разгружать багажник. Пакеты с продуктами — на снег. Сумку с ценностями — на заднее сиденье. Переставлял всё быстро, зло, с каждым движением накручивая себя всё больше. Переночевать в машине?

Я так увлёкся процессом, что не заметил, как ко мне подошли.

— Слышь, парень. Не вовремя ты на рыбалку приехал.

Я вздрогнул и резко обернулся. Передо мной стоял старичок. Маленький, сутулый, в засаленной ватной фуфайке, распахнутой на груди, и огромном малахае, который, видимо, помнил ещё царя гороха. В руке он держал палку — кривоватую, сучковатую, импровизированную трость. Он стоял так тихо, что я даже не расслышал шагов. Напугал, чёрт бы его побрал.

Я уже открыл рот, чтобы выдать порцию праведного гнева — что за хрен подкрадывается к мужику в глухой деревне, когда у того проблемы с колесом, — но что-то меня остановило. Лицо старика было сморщенное, глаза — выцветшие, но живые, с хитринкой. Уважение к возрасту, въевшееся с детства, пересилило.

— Здравствуй, отец, — сказал я, выпрямляясь. — С чего ты взял, что я на рыбалку?

Дед хмыкнул. Кивнул на пакет, который я только что переставил на снег. В пакете звякнули бутылки.

— Дак вон, сколь водки с собой привёз.

Я посмотрел на пакет. Двадцать бутылок «Архангельской» плюс «Арарат» — да, выглядело убедительно. Я невольно улыбнулся.

— Логично, — признал я.

— Ты парень, к кому приехал-то? — задал дед следующий вопрос, опираясь на свою кривую палку.

— Да ни к кому, — я наконец добрался до запаски, достал её из багажника, поставил рядом. — Собрался здесь на селе обосноваться. Город достал. — Я показал на горло в понятном жесте — вот где он сидит.

Дед смотрел внимательно, не мигая.

— Да ну? Из города к нам? — он усмехнулся, обнажая редкие жёлтые зубы. — А занимаешься чем?

Я опустился на корточки, подсовывая домкрат под порог.

— Да я всё по стройкам, — ответил я, начиная крутить ручку.

— По рукам-то видно, что брешешь, — спокойно заметил дед.

Я замер. Повернул голову, посмотрел на него снизу вверх.

— Да что ты, как тот прокурор? — голос мой прозвучал чуть повышеннее, чем хотелось бы.

— Что сразу брешешь? — дед ничуть не смутился. — Может, я из ИТР?

— Из чего? — переспросил дед, прищурившись.

— Да инженер я, проектировщик, — ответил я напряжённо, продолжая поднимать машину.

— А-а-а, — дед растянул слово по слогам, как будто пробуя его на вкус. — Ин-же-нер. А сюда-то зачем?

— А потому что, — я наконец сорвал первую гайку, приложив к ней немалое усилие, — с женой развёлся. Квартиру и всё нажитое имущество ей оставил. Всё бросил и вот — куда подальше, новую жизнь начинать.

— Новую зачинать, — дед покивал, потом вдруг выдал: — А с кем? Тута девок-то и нет совсем. Все до городу уехали.

— Да глаза бы мои их не видели, — ответил я, переходя на следующую гайку.

Дед помолчал, наблюдая за моей работой. Потом спросил:

— Тебя как зовут-то?

— Миша я, Михаил.

— Василий Петрович я, — представился дед.

— А ты, Василий Петрович, по делу или как?

— Да я так, мимо шёл, — дед махнул палкой куда-то в сторону улицы. — В сельпо, смотрю, ты тут.

Я наконец снял пробитое колесо, отложил его на сухое место. Пристроил запаску, начал прикручивать. Мысли в голове крутились невесёлые: плохо начинается переезд.

— А жить где собираешься? — задал вопрос дед.

— Да домик тут приглядел, в объявлении. На Ленина, семь.

Дед задумался. Сдвинул малахай на затылок, почесал седую голову. Потом высказался, не спеша, с расстановкой:

— Чудак человек. Да там рухлядь, не дом. Нижние венцы сгнили давно. Жить в нём нельзя. Знаю его, это Бисярихи дом.

Я опустил машину, убрал домкрат. Вздохнул. Вот тебе и «Деревянный, жилой».

— Василий Петрович, а нет ли домов в продаже ещё? — спросил я, надеясь на чудо.

— Да как нет, — дед махнул рукой куда-то в сторону. Я поднял глаза и посмотрел туда, куда он показывал.