Глава 4

Дом из красного кирпича стоял на улице крайним, выглядел основательно. Одноэтажный, высокие окна, крыша из оцинкованного железа. Крытый двор. Солидное строение, заметно отличается от соседних. Даже на фоне ещё не растаявшего снега он смотрелся крепко, по-хозяйски.

— Хороший дом, добротный, — заметил я.

— То-то и оно, — дед добавил в голос хитринки. — Сестрицы моей двоюродной.

— Почему продаёт? Да ещё такой хороший? — я не скрывал интереса.

— Да это я продаю, — дед усмехнулся. — Она ж померла три года тому.

— В доме? — спросил я.

— Не, не в доме. Она к детям своим поехала на юга, там и преставилась. Дети-то ейные сюда не ездят, вот просили меня, если получится, продать, а деньги им выслать. — Дед посмотрел на меня внимательно. — Ты, Миш, не думай чего плохого. Дом он серьёзный. Его дед Максим ставил ещё до революции. Кирпич там отменный, царский. Крыша железом покрыта, сестрица лет восемь тому ремонтировала — хорошая крыша, не течёт. Воду успела провести в дом. Вот тока уборная на дворе, но ты чай и не девица красная — на двор сходишь.

— А топится чем? — спросил я, уже понимая, что заинтересовался всерьёз.

— Знамо чем, дровами да углем. Не проложили газ нам, хоть и обещали. Благо что вода центральная есть в деревне.

Положил пробитое колесо в багажник. Сложил водку и продукты. Огляделся. Снег скрипел под ногами, солнце уже клонилось к закату, но ещё светило, отражаясь в белых сугробах. Деревня молчала. Ни души, кроме нас двоих.

— Покажешь? — спросил я.

— А чего ж не показать, — дед хмыкнул и, развернувшись, зашагал к дому. Запер машину и двинулся за ним.

Дом из красного кирпича стоял на высоком фундаменте, с резными наличниками на окнах, которые, правда, давно не крашены, но держались крепко. Сугробы перед ним были нетронуты — никто здесь не ходил, не чистил. Мы полезли прямо через них, проваливаясь по колено, оставляя за собой две цепочки следов.

— Тут, — дед остановился у ворот. Ворота были двойные: большие, распашные, для машины, и рядом — небольшая калитка. Дед подошёл к калитке, взялся за ручку и просто толкнул её. Она, к моему удивлению, открылась без всякого ключа, просто от нажатия.

— Без замка? — удивился я.

— А на что тут замок? — дед пожал плечами. — У нас тут не город. Свои не возьмут, а чужие не ходют.

Мы вошли в крытый двор. Просторный, с высоким потолком, полы выстелены толстыми досками. Я огляделся — места здесь хватило бы не только для моего «Логана», но и для пары таких же.

— Тут и машину можно ставить, — заметил я.

— А то, — кивнул дед.

Мы подошли к двери в дом — массивной, дубовой. Дед сунул руку в какую-то щель между досками обшивки, пошарил и извлёк оттуда ключ. Открыл навесной замок, снял его, толкнул дверь.

— Заходи, — сказал он.

Мы вошли. Я огляделся.

Первое, что бросилось в глаза, — это пространство. Дом был не просто хорошим, он был по-настоящему добротным. Три окна в передней комнате и два в задней — заливали помещение светом. Пол — широкие ровные доски, потемневшие от времени, но без единой трещины, отлично подогнаны. Потолок — высокий, с мощной балкой.

— Две комнаты, — начал показывать дед, явно гордясь строением. — Передняя и задняя.

В передней, куда мы вошли, у дальней стены обнаружилась загородка — что-то вроде отделённой дощатой перегородкой спальни. Там стояла широченная кровать, пара тумбочек и платяной шкаф. Огромный, тёмный, с резными деталями. Я мельком глянул на него — добротная старина, может, и правда дореволюционная.

Из передней мы прошли в заднюю комнату. Она была меньше, но уютнее. В углу — большая русская печь, белёная, с лежанкой. У окна — кухонный стол, массивный, на толстых ножках. Пара табуретов, простенький буфет с посудой. Холодильник.

— Печь топится? — спросил я.

— А как же, — дед подошёл к стене, где на щитке висел счётчик. — Вода центральная, а отопление — печное. Дрова во дворе, в дровянике.

Дед, несмотря на возраст, оказался шустрым. Он быстро нашёл пробки, вкрутил. Щёлкнул выключатель, лампочка под потолком моргнула и зажглась.

— Так, — дед оглянулся на меня, в его глазах загорелся хозяйственный огонёк. — Миш, там во дворе, как выйдешь из дома, справа дверка будет. Там дровяник. Возьми охапку и неси в дом. Затопим, глядишь, тепло будет.

Я хотел было возразить, но посмотрел на деда и передумал. Старик просто делал то, что привык делать всю жизнь: заботился о доме. И, чёрт возьми, в этом было что-то правильное. То, чего мне так не хватало в городе.

— Ладно, Василий Петрович, — сказал я, направляясь к выходу. — Сейчас принесу.

Я вышел во двор, нашёл дверку в дровяник — она оказалась справа, как и говорил дед. Открыл. Внутри, лежали берёзовые поленья. Я взял охапку, сколько мог унести, вернулся в дом.

Дед уже возился у печи, открыл заслонку, выгреб золу.

— Клади сюда, — показал он.

Я скинул дрова на пол рядом. Дед, сноровисто, по-стариковски, начал укладывать поленья в топку. Чиркнул спичкой — и бумага занялась, пламя лизнуло бересту, перекинулось на дрова.

— Вот так-то лучше, — удовлетворённо сказал Василий Петрович, закрывая дверцу печи. — Сейчас разгорится, тепло пойдёт.

Я стоял посреди комнаты, и чувствовал, как напряжение, копившееся весь день, начинает отпускать. Запах дыма, тепло, медленно расползающееся по дому, тишина за окном, где снег всё так же белоснежно сверкал на солнце.

— Ну что, Миш, — дед выпрямился, опираясь на свою кривую палку. — Брать будешь? Или ещё думать станешь?

Я задумался. А почему бы и нет? Дом крепкий, кирпич крепкий, крыша не течёт, печь работает, вода есть. Двор крытый, места много гараж не нужен. И главное — глушь. Такая глушь, что даже участковый сюда, наверное, раз в год заезжает, и то по ошибке.

— Хороший дом, Василий Петрович, — сказал я. — Если в цене сойдёмся, возьму.

Дед оживился. Глаза его заблестели, он перехватил палку поудобнее и выдал:

— Пятьсот тысяч, Миш. Дом-то какой!

— Пятьсот? — я усмехнулся. — Василий Петрович, тут газ не проведён, — я кивнул на печь.

— Так на печи и готовить можно, — не сдавался дед. — Всё равно её топить, а тут ещё и экономия. Газ, он денег стоит, а дрова — вон в лесу лежат, наклонись да возьми.

— Экономия, — хмыкнул я. — А воды обещанной я в доме не нашёл. Краны есть, а воды нет.

Дед хлопнул себя по лбу, засмеялся.

— Э-эх, городской! Воды нет, потому что в подполе кран не открыт. Зимой перекрывают, чтобы трубы не разморозить. Давай, покажу.

Откинул край коврика, который скрывал небольшое кольцо, прибитое в доску пола. Подцепил его двумя пальцами, потянул, открывая дверцу. За ней обнаружился спуск в подпол — деревянная лестница, крутая. Дед включил свет — голенькая лампочка на проводе осветила низкое, сырое помещение.

— Спускайся, — скомандовал он. — Я уж сам-то не полезу, кости старые.

Я спустился. В подполе пахло землёй и сыростью. В углу торчала труба с вентилем. Я подошёл, упёрся, повернул. Сначала туго, потом кран поддался, и где-то в стене зашумела вода.

— Открыл? — крикнул сверху дед.

— Открыл! — ответил я, краем глаза подмечая стеллажи с банками.

— Теперь давай наверх. Надо в расширительный бачок воды залить, чтобы отопление работало.

Я выбрался из подпола, отряхнул колени. Дед уже стоял на табурете в задней комнате, тыкая пальцем в небольшой бачок, приделанный к трубе под потолком. Бачок был самодельный — из небольшого газового баллона, аккуратно разрезанного и переваренного.

— Встань сюда, — дед пододвинул табурет к стене. — Смотреть будешь, когда вода польётся. А я внизу кран открою.

Я встал на табурет, заглянул в бачок. Внутри — пусто. Дед нашёл в трубе ещё один вентиль, начал открывать. В трубах что-то заурчало, забулькало, и через несколько секунд в бачок тонкой струйкой потекла вода.

Когда уровень поднялся примерно на две трети, я крикнул: — Хватит!

Дед перекрыл кран. Я слез с табурета.

— Вот теперь, — сказал он удовлетворённо, — тепло по всем трубам пойдёт. Скоро в доме как в бане будет.

Я обвёл взглядом кухню. В углу, стоял небольшой холодильник. Белый, и на вид целый.

— Это что, «Бирюса»? — спросил я.

— Она самая, — кивнул дед. — Сестрица лет десять назад купила. Работает, не шумит. Только в розетку включить.

Подошёл к холодильнику, вставил вилку в розетку. «Бирюса» загудела ровно.

— Работает, — констатировал я.

— А то, — дед довольно улыбнулся.

Мы вернулись к торгу. Дед, вдохновлённый действующим водоснабжением и ожившим холодильником, сбавил:

— Четыреста, Миш. Четыреста — и дом твой. Ну куда я ещё сбавлю? Дом-то какой!

— Триста, Василий Петрович, — стоял я на своём. — Газ обещан, но нет. Крыша ремонтировалась, но когда? Восемь лет назад. Да и печь эту растапливать — целое дело.

Я полез во внутренний карман, достал новый телефон — Huawei. Включил. Экран засветился, поймал сеть. Я с удовлетворением отметил, что связь здесь есть. Более того — значок 4G горел вполне уверенно. Я ткнул на иконку Яндекса. Поисковая страничка отобразилась за пару секунд. Интернет есть. Это уже серьёзный плюс. Я убрал телефон обратно в карман.

Дед, заметив мой манёвр, хитро прищурился:

— Вон ты и связь проверил. Ну, триста пятьдесят, Миш. И по рукам. Меньше — не обижай старика.

Я сделал паузу, изображая раздумья. На самом деле цена меня вполне устраивала. Триста пятьдесят за такой дом — это даром. В городе за эти деньги только гараж в кооперативе купишь, да и то без электричества.

— Ладно, Василий Петрович, — протянул я руку. — Триста пятьдесят. По рукам.

Дед схватил мою ладонь, пожал с такой силой, что я удивился. В руке старика ещё была сила.

— Вот и ладно, вот и хорошо! — засиял он. — Теперь бы сговор обмыть. Как это без обмывания?

Я посмотрел в окно. За ним всё так же белел снег, но солнце уже клонилось к закату, отбрасывая длинные тени.

— Надо снег перед воротами откопать, — сказал я. — Машина на улице, а во дворе место есть. Да и продукты в машине.

— А то! — дед кивнул. — Я сейчас.

Он вышел во двор и через минуту вернулся с лопатой. Лопата была серьёзная — самодельная, из толстого листа алюминия или его сплава, с длинным, удобным древком.

— Держи, — протянул он мне. — Копать будешь, а я тут пока чайник поставлю.

Вышел на улицу. Снега перед воротами было по колено. Я вздохнул и приступил.

Работа оказалась не такой уж тяжёлой. Снег был рыхлый, подтаявший за день. Я разгребал проезд, кидал сугробы в стороны, и через час управился. Ворота распахнулись, я загнал «Логан» во двор, заглушил. Вышел, открыл багажник.

Продукты перетаскивал в дом партиями. Полуфабрикаты — в холодильник. Водку, пиво, коньяк — туда же, на нижнюю полку. Колбасы, грудинку — в отделение для овощей. Хлеб — на стол. Пятилитровку воды — в угол, у печи.

Дед тем временем уже поставил чайник на печь. В доме стало теплее и уютнее. Печь гудела ровно, от неё шёл приятный, сухой жар.

— Пельмени, — дед кивнул на пачку, которую я только что достал из пакета. — Поставим кастрюльку? Я рядом с чайником поставлю, вода закипит — сразу сварганим.

— Давай, — согласился я.

Дед ловко нашёл в тумбочке кастрюлю — эмалированную, с выщербленным краем, но чистую. Налил воды, поставил на печь рядом с чайником. Из тумбочки достал пачку с крупной синей надписью «Соль», сыпанул щедро, ложкой помешал.

Пока я заносил последние пакеты, вода закипела. Дед отправил пельмени в кастрюлю, помешал, накрыл крышкой.

— Минут десять — и готово, — объявил он.

Я вышел во двор, сел в машину, отсчитал триста пятьдесят тысяч.

Вернулся в дом. На столе уже стояли две белые тарелки, вилки, солонка и пара стопок. Дед сиял на табурете, как на троне.

Я достал из холодильника бутылку водки, поставил на стол. Дед встал, ложкой помешал пельмени, заглянул в кастрюлю.

— Готовы, — объявил он. — Горячее сырым не бывает.

Он взял прихватку —, застиранную, но чистую — снял кастрюлю с печи, поставил на стол. Разложил пельмени по тарелкам, пододвинул одну ко мне.

Я разлил по стопкам. Достал из кармана деньги, положил в центр стола.

Дед посмотрел на пачки, на меня, поднял стопку.

— Ну, за сговор, — сказал коротко, как приговор. — Чтоб всё путём было.

Опрокинул стопку. Я последовал его примеру. Водка пошла мягко, тепло разлилось по организму. Закусил пельменем — горячим, сочным. Хорошо. Дом прогревался, и я наконец-то снял верхнюю одежду.

Дед покосился на деньги. Я заметил его взгляд.

— Василий Петрович, — сказал я, — здесь всё, до копейки. Только ты это… без расписки никак.

— Да я с пониманием, — закивал дед. — Давай ещё по одной — и я домой за бумагой сбегаю.

Махнули ещё по одной. Потом дед сказал, что «надо на ход ноги», и мы повторили. Пельмени доели быстро — голод давал о себе знать. Дед поднялся, направился к выходу. Я его проводил.

Вышли на улицу. Солнце уже село, но небо на западе ещё горело оранжевым. Снег сиял, воздух был чистый, прозрачный. Пахло весной. Не городской весной, с гарью и мокрым асфальтом, а настоящей — талым снегом, прелой листвой и чем-то ещё, что я забыл уже, как пахнет.

— Красота-то какая, — сказал я. Давно я не курил, бросил лет десять назад, но сейчас, на свежем воздухе, после стопки, захотелось вдруг.

— Миш, ты что ли куришь? — спросил дед,.

— Вроде как бросил, — ответил я. — Но вот когда немножко выпиваю, то бывает, что покуриваю.

— Понял тебя, — дед кивнул. — Я тоже иногда покуриваю. И тоже когда накатывает. Особенно после второй.

Он зашёл в калитку, скрылся в соседнем дворе. Вернулся через пару минут с обычной тетрадкой в клетку и шариковой ручкой.

Вернулись в дом. Для начала вспрыснули это дело — налили ещё по одной. Дед сел за стол, расправил тетрадный лист, начал выводить:

«Расписка. Я, Василий Петрович Зайцев, получил от Михаила Андреевича…»

— А фамилия-то твоя как?

— Стрельцов, — ответил я.

— Михаила Андреевича Стрельцова, — продолжал выводить дед, — денежные средства в сумме трёхсот пятидесяти тысяч рублей за проданный дом по адресу: деревня Вязовики, улица Солнечная, дом номер четырнадцать. Претензий не имею. Расчёт произведён полностью'.

Я перечитал. Всё верно.

— Добавь, — сказал я, — что дом продан без обременений.

Дед поднял бровь, но добавил. Поставили подписи. Я свою вывел чётко, без росчерков. Дед — с нажимом, старательно, как в школе.

— Ну, — сказал он — махнём по стопочке?

— Махнём.

Я достал из холодильника ещё одну бутылочку водки и палку колбасы. Дед споро расчехлил её, нарезал на тонкие кружочки, которые выкладывал на небольшую белоснежную тарелку. Нож был острый, движения — привычные, наработанные.

— Рассказывай, Василий Петрович, — сказал я, разливая. — Как живёшь, чем дышишь.

Дед, вдохновлённый выпитым и удачной сделкой, разговорился. Живёт он со своею старухой, Зинаидой Павловной. Пенсии хватает — не шикуют, но и не голодают. Сад, огород — картошка, морковка, свёкла. Лодка есть, «Казанка» старая, но ходит. Рыбачит нередко, сеточку бывает ставит. Сразу по весне, как лёд сойдёт, рыбки много — щука, окунь, лещ. Солит, вялит — на долго хватает.

— Вот и этой весной, — мечтательно сказал дед, — как лёд тронется, пойдём с тобой, Миш. Покажу места. Там у нас такие омуты — рыба нерестится, руками брать можно.

— Договорились, — кивнул я.

Дед, вспомнив что-то, кряхтя поднялся, пошёл в переднюю комнату. Вернулся с комплектом постельного белья.

— Вот, — положил на стул. — Чистое, сестрица держала для гостей. Ну, чистое условно — три года, наверное, его никто не стирал. Но постелешь — сойдёт.

Я взял бельё — простыни, пододеяльник, наволочки. Сойдёт.

— Спасибо, Василий Петрович.

Время шло к позднему вечеру. Мы вышли покурить — я решил поддержать компанию. Дед достал пачку «Примы» без фильтра. Протянул мне.

— Крепкие, — предупредил.

Я затянулся. Сто лет я не курил, и эти сто лет напомнили о себе мгновенно. Дым ударил в лёгкие, голова закружилась, меня жестко вольтануло. Я ухватился за стену, чтобы не упасть. Даже не докурил — выкинул сигарету в снег.

— Привыкать надо, — усмехнулся дед, затягиваясь своей.

— Надо, — согласился я.

Вернулись в дом. Дед допил свою стопку, собрался.

— Пойду, Миш. Старуха заждалась. Завтра забегу, покажу, где что во дворе. А ты отдыхай.

Я проводил до его ворот. Луна уже взошла, снег сиял серебром. Тишина стояла такая, что звон в ушах стоял. Дед скрылся за калиткой, я пошатываясь — водка всё-таки давала о себе знать — вернулся в дом.

В доме было тепло, печь гудела, убаюкивая. Я постелил бельё, разделся, завалился на кровать. Сознание поплыло, унося меня в сон. Беспокойный, тяжёлый сон.

Я проснулся от резкой боли в паху. Природа звала, и звала настоятельно. Спросонья, в полной темноте, я не сразу понял, где нахожусь. Луна за окном спряталась за тучи, в комнате было хоть глаз выколи.

— Твою мать, — пробормотал я, нашаривая ногами пол.

Голова гудела, во рту была пустыня. Я встал, пошатываясь, пошёл искать выход. В темноте перепутал направление — вместо двери в коридор нащупал какую-то другую. Дверца. Невысокая, деревянная.

Я открыл её, шагнул вперёд. Сначала почувствовал какое-то препятствие — навалился, и шагнул в пустоту, не находя опоры.

Падение было стремительным. Первый удар приняла грудь — обо что-то твёрдое. Потом, с грохотом, который показался мне оглушительным, лоб встретился с чем-то жёстким. Вспышка. Боль. Тишина.

Сознание покинуло меня.