Глава 7

Наконец я дождался того момента, когда в доме стало тихо.

Сначала затихла кухня — там, судя по звукам, Василий отужинал с Ивашкой и, наверное, ушёл в свою каморку. Я слышал, как скрипнула лестница под чьими-то осторожными шагами, как хлопнула дверь в дальнем конце коридора. И наступила тишина.

Я ещё немного полежал, прислушиваясь. Тишина не нарушалась. Только за окном где-то далеко лаяла собака.

— Пора, — сказал я сам себе шёпотом.

Аккуратно, стараясь не скрипеть кроватью, я отогнул одеяло. Ноги коснулись пола — холодного, деревянного, с едва заметными неровностями. На мне была только длинная ночная рубаха из тонкого полотна. Холодно, но терпимо. Я осторожно встал.

С шагнул вперёд, стараясь ступать на пятки, чтобы не скрипеть половицами.

Он стоял в углу, массивный, тёмный, почти чёрный в полутьме. Лампада перед иконой давала слишком мало света, чтобы разглядеть детали, но я и так помнил их наизусть. Резные колонны по бокам, затейливый орнамент на дверцах, львиные лапы ножек, на которых он возвышался над полом. Те самые ножки, из-за которых я так неудачно вылетел.

Я подошёл вплотную. Провёл рукой по холодному, гладкому дереву. Потянул на себя тяжёлую створку. Дверца открылась с лёгким, почти неслышным скрипом.

Пространство внутри шкафа было заполнено вещами, которые я, в полутьме, не сразу разглядел. Я присмотрелся и ахнул.

На деревянных плечиках висел парадный мундир. Тёмно-зелёный, почти чёрный, с высоким стоячим воротником, расшитым золотым шитьём. Медные пуговицы с двуглавыми орлами тускло поблёскивали в свете лампады. На груди — колодка с орденами. Я насчитал три: кресты на георгиевских лентах, один из них, кажется, Анненский. Эполеты тяжёлые, золотые, с бахромой.

Рядом, на отдельных плечиках, висел сюртук — тёмно-синий, двубортный, с бархатным воротником. Выходная одежда, не военная. Чуть дальше — несколько смен обыденной одежды: сюртуки попроще, жилеты, брюки-панталоны.

Я протянул руку, тронул мундир. Сукно было плотным, дорогим, под пальцами чувствовалась основательная, добротная работа. Эполеты тяжело качнулись, блеснув золотом.

«Вот оно, — подумал я. — Вся жизнь полковника Стрельникова. Мундир — для парадов и балов. Сюртук — для визитов. Простая одежда — для дома. И всё это ждало своего часа два года, пока хозяин лежал без памяти».

Перевёл взгляд вглубь шкафа. Там, за одеждой, виднелась задняя стенка. Обычная деревянная стенка, такая же, как и у любого другого шкафа. Но я знал, что это не так. Я помнил, как в том доме, в моём времени, шкаф стоял пустой, без полок. Как я шагнул в него в поисках туалета — и провалился в прошлое.

Значит, и здесь, в этом мире, должно быть то же самое. Надо только найти правильное место. Правильное движение.

Раздвинул руками мундир и сюртук, создавая небольшой проход. Пригнулся, занёс ногу, перешагнул через порожек, который образовался между полом комнаты и дном шкафа. Затащил вторую ногу. Теперь я стоял внутри, среди одежды полковника, согнувшись, с руками, упирающимися в стенки — или в то, что казалось стенками.

Упёрся ладонями в то место, где должна была быть задняя стенка. Мои руки провалились в пустоту. Не было ни дерева, ни преграды — только странная, вязкая темнота, которая поддавалась нажатию, как густая вода. Я навалился всем телом — и провалился вперёд.

Переход был мгновенным. Одно движение — и я уже не в шкафу, не в спальне полковника, не в 1814 году. Я стоял на полу, в темноте, и понимал, что вокруг уже другая комната. Я чувствовал это по запаху. Здесь пахло иначе — запустением, холодом, сыростью. Запах дома, тот самый что я покинул вчера.

И я стоял. Не упал, не ударился, не потерял сознание. Просто — шаг, и я здесь. На ногах. На этот раз я устоял, потому что шкаф в моём времени стоял прямо на полу, без тех проклятых ножек.

— Получилось, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо в пустой, холодной комнате.

Выбрался из шкафа в переднюю комнату. Темнота была полной — в доме не горело ни одного огня.

Я стоял босиком на холодном полу, в одной ночной рубахе, и улыбался. Я сделал это. Я прошёл через шкаф туда, где мне было нужно, вернулся. Живой, здоровый, на ногах. Получается что у меня, в моём шкафу портал в прошлое. И теперь у меня были две жизни, два мира, две эпохи — и я мог перемещаться между ними, как хозяин.

В доме было дико холодно. Ранняя весна на дворе, а дом не топился с тех пор, как я ушёл — а ушёл я, кажется, вчера? Или не вчера? Сколько времени прошло в этом мире, пока я был там?

Решил не гадать. Сначала — тепло.

Нащупал в темноте выключатель.

Быстро натянул на себя джинсы, носки, свитер, которые нашёл на стуле в спаленке — там же, где оставил, когда уходил. Обулся в кроссовки, накинул куртку. Вышел во двор.

Нашёл дровяник — ту самую дверку справа, о которой говорил дед. Я взял охапку, сколько мог унести, вернулся в дом.

Открыл чугунную дверцу топки, сложил дрова. Нашёл на полке у печи бересту — сухую, жёлтую, готовую к растопке. Сунул её между поленьями, чиркнул зажигалкой.

Береста занялась сразу, ярко, весело. Пламя перекинулось на дрова. Я приоткрыл поддувало, чтобы тяга была сильнее, и закрыл дверцу.

— Давай, милая, — сказал я печи, как старому знакомому. — Разгорайся.

Дрова затрещали, загудели. Достал из холодильника недопитую бутылку водки, холодная, с капельками конденсата на стекле. Нарезанные кусочки грудинки и кружки колбасы нашлись на тарелке. Хлеб, чёрный, душистый.

Я налил себе рюмочку, выпил. Водка пошла мягко, тепло разлилось по груди, прогоняя остатки холода. Закусил хлебом с грудинкой. Хорошо.

Дрова разгорелись, печка понемногу нагревалась. Сидел на табурете, и улыбался. Я вернулся. Я смог. И теперь у меня было всё, чтобы начать новую жизнь. В двух мирах сразу.

Сходил в переднюю, нашёл на столе свой новый телефон — Huawei, купленный в салоне у Алины. Включил. Экран засветился, поймал сеть. На экране отобразилось время, двадцать три сорок семь. Значит, в этом мире прошла только одна ночь. Я отсутствовал меньше суток.

Я вернулся к печи, пододвинул табурет поближе к теплу, сел. Открыл поисковую страницу. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от волнения, — но я сосредоточился и начал набирать:

«Законы Российской империи начало девятнадцатого века».

Поиск выдал множество ссылок. Я выбрал самую толковую, с цитатами из первоисточников, и начал читать.

Первым делом я наткнулся на Указ о вольных хлебопашцах. Двадцатое февраля 1803 года. Император Александр I. Я читал, перечитывал, вникал в каждое слово.

«Помещик может отпустить своих крестьян на волю — поодиночке или целыми селениями. Решение полностью зависит от воли владельца».

— Может, но не обязан, — пробормотал я. — Уже хорошо.

Дальше — про землю. Освобождённые крестьяне получают надел в собственность. Но размер и качество земли определяет помещик. Значит, можно дать хорошую землю — и крестьяне будут знать, за что они получили свободу.

Выкуп. За свободу и землю крестьяне платят помещику. Условия оговариваются в договоре. Если не платят — возвращаются в крепостную зависимость.

— То есть, — сказал я сам себе, — я могу отпустить крестьян на волю, дать им землю, а за это они будут работать на моём производстве. По договору. Легально. И никто мне слова не скажет.

Дальше — самое интересное. Вольные хлебопашцы платят подушную подать и несут рекрутскую повинность наравне с государственными крестьянами. То есть, выкупаться вольному крестьянину было невыгодно — мужики рисковали уйти в солдаты. Но я-то знал, что рекрутская повинность — это не пожизненная служба, как при Петре, а двадцать пять лет, и что от неё можно откупиться. И если у крестьянина будет хороший доход, он сможет этот выкуп заплатить.

Я отложил телефон, налил ещё рюмку. Выпил. Закусил колбасой.

В голове уже крутился план. Не чёткий, не детальный — так, намётки, контуры. Но план.

В моём времени, в 2018 году, у меня были деньги. Не космические, но приличные. На эти деньги можно было купить всё, что нужно для модернизации имения.

И не только купить. Я мог перенести в прошлое то, чего там ещё не было. Технологии. Инструменты. Не те, что требуют электричества и сложного обслуживания, а простые, надёжные, вечные. Ручные пилы, которые не тупятся сразу. Топоры из хорошей стали. Косы-литовки, которые косят траву в три раза быстрее обычных. Металлические, которые не сломаются на первом камне.

Посевной материал. Высокопродуктивные семена пшеницы, ячменя, овса. Те, что дают урожай в два-три раза выше, чем местные сорта. Морковь, репа, капуста — культурные, крупные, не то, что в огородах крестьян. И картофель. Я перенесу семенной картофель — не один сорт, а несколько, районированных, устойчивых к болезням. Покажу, как его сажать, как окучивать, как хранить. На своём поле, личным примером. А потом, когда крестьяне увидят, что это не дьявольское наваждение, а еда, которая кормит всю зиму, они сами захотят его сажать.

— Да блин, — сказал я вслух, и голос мой прозвучал в пустой комнате громко, почти дерзко. — Да столько всего можно придумать!

Деньги у меня есть. Доступ к рынку — есть. В интернете можно купить что угодно: от семян до бензопил, от топоров до компактных ветрогенераторов. Я мог притащить в 1814 год всё, что угодно. Небольшое, компактное, но ценное.

А обратно? Я остановился посреди комнаты, и меня осенило.

Антиквариат!

Из прошлого я могу тащить в моё время всё, что угодно. Спрос на предметы начала девятнадцатого века — огромный. Иконы в окладах, серебряные столовые приборы, фарфор, мебель. Да что там говорить — даже монеты! Обычные медные монеты того времени на аукционах стоят сотни рублей. Серебряные — тысячи. Золотые — десятки тысяч. А в имении, наверняка, есть много интересного. Есть подсвечники, есть посуда, есть вещи, которые там считаются обычной утварью, а здесь — раритет, за который коллекционеры готовы платить огромные деньги.

Я схватился за голову.

— Это же… это просто круто! — сказал я, не сдерживая улыбки. — Это просто фантастика!

Я сел на табурет, взял рюмку, выпил. Закусил грудинкой. Дрова в печи прогорели до красных углей, жар стоял такой, что я снял свитер, остался в одной футболке.

План рождался на глазах. Я перегоню в прошлое хорошие инструменты, семена, оборудование. Налажу производство.

А из прошлого я буду вывозить антиквариат. Продавать его здесь, в моём времени, на аукционах. Пополнять бюджет. Покупать новые инструменты, новые технологии. И так — раз за разом, виток за витком.

Я налил последнюю рюмку, поднял её, глядя на огонь в печи.

Взял телефон, открыл заметки и начал писать список.

Список того, что я должен купить и перенести в тысяча восемьсот четырнадцатый год в первую очередь.

1. Семенной картофель. Несколько сортов, районированных. Ранний, средний, поздний.

2. Ручные инструменты: топоры, пилы, рубанки, стамески. Из хорошей стали, не тупятся. Наборы слесарных инструментов — метчики, плашки, свёрла по металлу. Кузнецу пригодятся.

3. Косы-литовки.

4. Металлические лопаты. Совковые и штыковые.

5. Прялки с колёсами. Не те, что крутят рукой, а ножные, с регулировкой.

6. Семена огородных культур: морковь, репа, капуста, лук, чеснок. Сортовые, крупные.

Литература по сельскому хозяйству. Книги о севообороте, об удобрениях, о хранении урожая. Хотя нет, можно спалится.

Я отложил телефон, почесал затылок. Трактора нет, а ручного труда — навалом. Но в моём распоряжении был шкаф, который соединял два мира. Неужели я не мог перетащить в прошлое что-то, что облегчило бы жизнь и мне, и крестьянам? Что-то, что работало бы не на лошадиной тяге — не на бензине, не на дизеле?

'Водяная мельница. Но нужна река с быстрым течением, нужен перепад высоты. У нас Меча — река спокойная, низкая. Не подойдёт.

Ветряная мельница — сложный конструктив и малая эффективность.

А если пар?'

Слово «пар» повисло в воздухе. Пар. Паровая машина. Машина, которая работала на угле и дровах, которая могла крутить что угодно — жернова, пилы, молоты.

Я открыл браузер на телефоне, забил в строку поиска: «первые паровые двигатели 19 век».

Сайтов было много. Я выбрал один из первых — толковый исторический обзор, с картинками, с чертежами. Статья называлась «От Ньюкомена до Уатта: рождение паровой эры».

Первое, что бросилось в глаза, — даты. Первая паровая машина, пригодная для промышленного использования, появилась ещё в 1712 году. Её изобрёл англичанин Томас Ньюкомен — пожарный, между прочим. Использовали её для откачки воды из шахт.

Дальше — Уатт. Джеймс Уатт, шотландец. В 1765 году он догадался отделить цилиндр от конденсатора. Это было гениально: раньше цилиндр то грели, то охлаждали, тратя уйму угля и времени. Уатт сделал так, что пар поступал в цилиндр, работал, а потом отправлялся в отдельный конденсатор — холодный, где остывал и снова превращался в воду. Экономия угля — в разы.

«Вот это уже похоже на дело, — подумал я. — Не просто насос, а настоящий универсальный двигатель».

Статья сообщала, что в 1784 году Уатт получил патент на «паровую машину с вращательным движением». Это означало, что его двигатель мог не только воду качать, но и крутить колесо. А колесо — жернова, станки, насосы, всё что угодно.

Но самое интересное началось в самом начале девятнадцатого века. Статья перечисляла:

«Первый пароход „Клермонт“ Роберта Фултона совершил своё знаменитое плавание по Гудзону в 1807 году. Длина судна составляла 43 метра, водоизмещение — 100 тонн. Паровая машина, построенная на заводах Уатта и Болтона, развивала мощность 20 лошадиных сил».

«Двадцать сил, — я представил себе этот пароход. — Мало для океанского лайнера, но для плавания по Волге — в самый раз. А что, если…»

Я отогнал эту мысль. Пока — не до пароходов. Сначала — хозяйство.

Статья продолжала:

«Первая паровая железная дорога в Англии была открыта в 1825 году. Паровоз „Locomotion“ создатель Джорджа Стефенсона развивал скорость до 24 километров в час и буксировал поезд весом до 80 тонн».

«Двадцать четыре километра в час — медленно, — подумал я. — Но это только начало. Уже через пять лет Стефенсон построит „Ракету“ — 48 километров в час. И это в 1830-м!»

Но главное, что меня интересовало, — это не пароходы и не паровозы. Мне нужны были паровые молоты для кузницы и паровые мельницы для зерна.

Я листал дальше:

«Одним из первых промышленных применений паровой машины стало использование её для привода кузнечных молотов. В 1784 году Джон Уилкинсон построил первый паровой молот, который использовался для ковки крупных деталей, в том числе для цилиндров паровых машин самого Уатта».

«Кузнечный молот! — я чуть не подпрыгнул на табурете. — Вот это дело! Наши кузнецы сейчас вручную колотят молотами. Силы уходят много, работа идёт медленно. А паровой молот — бах! Бах! — и готово».

Дальше — о мельницах:

«В начале XIX века паровые машины стали активно использоваться на мельницах. Первая паровая мельница в Лондоне была построена в 1786 году. Она заменила водяные колёса и позволила молоть зерно круглый год, независимо от уровня воды в реке».

«Вот это — наше, — подумал я. — Мельница. Ветряные — капризны, водяные — привязаны к реке. А паровой двигатель можно поставить где угодно. Привёз угля или дров — и работай».

Статья заканчивалась выводом:

«К середине девятнадцатого века паровая машина стала универсальным двигателем промышленности. Она использовалась на текстильных фабриках, металлургических заводах, в горном деле, на транспорте. Пар изменил мир, сделав возможным то, о чём несколько десятилетий назад не могли даже мечтать».

Я отложил телефон. Пар изменил мир. В моём мире — в том, откуда я пришёл, — паровых машин уже почти не осталось. Их вытеснили двигатели внутреннего сгорания и электромоторы. Но в мире, куда я попал, их ещё не было. Никто не знал, что такое паровая турбина, никто не слышал о Джеймсе Уатте.

Я посмотрел на шкаф, стоящий в углу передней комнаты. В полумраке, освещённый только углями печи, он казался порталом в другой мир. Им он и был.

— Завтра, — сказал я себе. — Завтра начну.

Посидев ещё немного у печи, я огляделся. В доме было тепло — может, не по-летнему жарко, но трубы уже не замерзнут, а это главное. Я подошёл к батареям, потрогал рукой. Тёплые, и вода в них не заледенеет. Этой проблемы я опасался больше всего — если бы отопление разморозило, пришлось бы менять всю систему, а это время, деньги и лишние люди, которых сейчас лучше не привлекать.

Проверил зарядку на телефоне. Осталось шестьдесят процентов — хватит на пару дней, если пользоваться экономно. Потом убрал со стола остатки еды: недопитую водку — в холодильник, грудинку и колбасу — туда же. Завтра, если вернусь, всё это ещё пригодится. Возвращаться я собирался. И не раз.

Разделся, снял джинсы, свитер, носки. Остался в одной длинной ночной рубахе — той самой, в которой лежал в спальне полковника. В прошлом меня ждала тёплая постель и пуховое одеяло. Я подошёл к шкафу.

Набрал полную грудь воздуха и шагнул внутрь.

На этот раз я знал, что делать. Никакой спешки, никаких резких движений. Раздвинул руки, создавая проход Нога ступила в пустоту. На секунду мне показалось, что я падаю, но нет — я просто шагнул. Ещё шаг. Ещё. И я уже стою на твёрдом полу, в темноте, и понимаю, что перешагнул границу между мирами.

Теперь главное — не шуметь.

Осторожно, стараясь не скрипеть, выбрался из шкафа. Ноги ступили на холодный деревянный пол. Я сделал несколько шагов к кровати, аккуратно, крадучись, как вор. Подобрал одеяло, которое свесилось на пол, и скользнул под него. Укутался с головой, стараясь восстановить то положение, в котором меня оставил Василий, когда уходил.

Подушка была ещё тёплой. Я вытянулся, стараясь дышать ровно, медленно, как спящий человек. Сердце колотилось где-то в горле, но я заставлял себя успокоиться.

Лёжа в темноте, прислушиваясь к тишине, я думал о том, что только что сделал. Переход из будущего в прошлое. В ночной рубашке, босиком. Просто шагнул — и оказался в другой эпохе. Это было одновременно просто и невероятно.

Фантастические переходы из прошлого в будущее и обратно — с одной стороны, они казались такими простыми. Шкаф, несколько шагов, немного решимости — и ты уже в 1814 году, в спальне русского полковника, под пуховым одеялом, и лампада мерцает перед иконой. С другой стороны — в этой простоте было что-то почти мистическое. Никаких машин времени, никаких сложных механизмов, никаких формул и расчётов. Просто шкаф. Простой деревянный шкаф, который, наверное, сто лет стоял в углу и ждал, когда кто-то догадается открыть его не с той стороны.

Сознание поплыло. Мне показалось, или я действительно услышал, как скрипнула дверца шкафа? Или это ветер за окном? Я уже не мог разобрать. Глаза слипались, мысли путались, превращаясь в бессвязный, тёплый клубок. Я чувствовал, как тело тяжелеет, как расслабляются мышцы, как дыхание становится ровным и глубоким.

Я уснул. И спал без снов, глубоко и спокойно, как не спал уже много лет.