Глава 10

Проснулся я от осторожного, но настойчивого стука в дверь. Василий — кто ж ещё? — вошёл с подносом, на котором дымилась миска с кашей и привычный лечебный взвар.

— С добрым утром, ваше высокоблагородие, — произнёс он, ставя поднос на столик.

Проглотил завтрак почти мгновенно, не чувствуя вкуса. Мысли мои были в том самом сарае, о котором вчера рассказывал Василий. Трофеи войны 1812 года. Французские ружья, сабли, мундиры. А может, и что-то ещё, о чём денщик просто забыл упомянуть.

Меня снова водрузили в кресло-каталку. Василий и Ивашка, кряхтя, спустили меня по лестнице, выкатили на террасу. Сидел, грелся на утреннем солнце, пил рябиновку, которую Василий поставил на столик, и смотрел на денщика выжидающе.

Василий суетился, поправлял одеяло у меня на коленях, пододвигал столик, делал вид, что занят важными делами. Я терпеливо ждал, наблюдая за его маневрами.

— Василий, — сказал я наконец, — ты же обещал мне прогулку. Сарай, трофеи, помнишь? Или забыл?

— А, это, — Василий встревоженно вскочил с табурета, едва не опрокинув чашку с настойкой. — Я сейчас, ваше высокоблагородие, мигом!

Он сорвался с места и побежал с террасы, прихватив с собой Ивашку, который как раз выходил из дома с какой-то хозяйственной надобностью. Вернулись они быстро. Ивашка встал спереди, взялся за переднее колесо коляски, Василий — сзади.

— Держитесь крепче, ваше высокоблагородие! — скомандовал денщик, и мы тронулись.

Нести меня в коляске по весенней грязи оказалось тем ещё приключением. Василий и Ивашка шлёпали по раскисшей земле, то и дело оскальзываясь. Колеса вязли в жиже, разбрызгивая грязь во все стороны. Я вцепился в подлокотники, стараясь сохранить равновесие, и думал о том, что когда встану на ноги, первым делом велю замостить дорожку к сараю камнем.

Сарай показался мне добротным сооружением, несмотря на простоту. Большой, из толстых брёвен, с двускатной крышей, покрытой почерневшим от времени тёсом. Ворота массивные, обитые коваными железными полосами, с огромными проушинами, в которые вдет тяжёлый навесной замок, явно ручной работы — массивный.

Василий опустил меня на небольшой пятачок перед воротами, который уже успел подсохнуть под весенним солнцем. Сам достал из-за пазухи здоровенный ключ, вставил его в замочную скважину, повернул. Замок щёлкнул, и Ивашка с Василием налегли на створки.

Ворота открылись со скрипом, и утреннее солнце хлынуло внутрь, освещая то, что два года пролежало в полумраке.

Я ахнул. Не от богатства — от количества.

Ружья. Целая гора ружей с кремнёвыми замками, некоторые со штыками, некоторые без. Они лежали навалом, как дрова. Мысленно застонал. Такая небрежность! Каждое из этих ружей — исторический артефакт. В моём времени за одно такое в хорошем состоянии коллекционеры отдают десятки тысяч рублей. А здесь они валяются в пыли, бьются друг о друга, штыки погнуты, ложи поцарапаны.

— Ну что, ваше высокоблагородие, — начал было Василий, но я поднял руку, останавливая его.

— Тише, Василий. Дай посмотреть.

Осмотрелся. В сарае было сухо — это радовало. На первый взгляд крыша не текла, деревянный пол без следов сырости и даже подметен недавно. Значит, металл не ржавел, не коррозировал. Ружья можно будет привести в порядок. Почистить, смазать, что то починить.

Рядом с ружьями возвышалась ещё одна куча. Я присмотрелся и понял — форма. Французские мундиры, шинели, амуниция. Некоторые были в пятнах, которые я опознал как засохшую кровь. На других зияли пулевые отверстия. Аутентичные следы сражений!

— Неплохо, — пробормотал я себе под нос. — Очень неплохо.

Сабли и пистолеты лежали отдельно, но тоже навалом. Сабли — в ножнах и без, с эфесами разной степени сохранности. Пистолеты — парные и одинарные, с инкрустацией и без. Я насчитал с десяток только на первый взгляд.

А у дальней стены, аккуратно, как мне показалось, стояли две небольшие пушки. Бронзовые, с потемневшей от времени патиной. На стволах я разглядел гербы — французские лилии, какие-то вензеля, цифры. Фальконеты, как их назвал Василий. Полноценные артиллерийские орудия, пусть и малого калибра. В моём времени такая пушка — это мечта любого частного музея или коллекционера-миллионера.

— Господи, — прошептал я, чувствуя, как внутри поднимается волна азарта. — Да здесь же целое состояние.

Василий, который всё это время молча катал меня по сараю, давая возможность осмотреться, удивлённо поднял бровь.

— Состояние, ваше высокоблагородие? — переспросил он.

— Не обращай внимания, — отмахнулся я. — Так, мысли вслух.

Ещё раз окинул взглядом груды трофеев. Ружья, сабли, мундиры, пистолеты, пушки. Всё это нужно было аккуратно разобрать, очистить, привести в порядок. А потом — перенести через шкаф. В моё время. На аукционы.

— Всё, — сказал я, откидываясь на спинку коляски. — Возвращаемся на террасу.

Василий запер сарай, и мы тем же порядком — Василий сзади, Ивашка спереди — потопали обратно, шлёпая по грязи. На террасе меня водрузили на привычное место. Ивашка, получив от Василия какой-то хозяйственный наказ, ушёл. А денщик виновато застыл у столика, теребя край скатерти.

Он понимал. Хороший слуга всегда понимает, когда барин недоволен. А я был недоволен. Не на него — на ситуацию. Военное снаряжение, добытое в честном бою, хранилось как попало, в кучах. Непорядок.

— Василий, — сказал я, беря чашку с настойкой. На этот раз я взял её сам, своей рукой, и опрокинул содержимое в рот. Рябиновка обожгла горло, разлилась теплом. — Непорядок, Василий. Не ожидал я от военного человека, что военное снаряжение будет вон как — наваленными кучами.

Василий виновато опустил голову.

— Да что вы, ваше высокоблагородие… Я же всё при вас был. Пока вы в госпитале, пока туда-сюда… Вернулись — а я всё с вами, всё при вас. За сараем не доглядел. Виноват.

— Ладно, — я махнул рукой. — Разберёмся. Ты лучше скажи — по людям что? Нашёл кого? Чтоб достойные были?

Василий оживился, видимо, радуясь смене темы.

— Послал я, ваше высокоблагородие, Григория — помните, я вам говорил? — в Нижний Новгород. Справиться о людях из нашего полку. Кто в отставке, кто без дела сидит. Завтра должен обернуться. Тогда и ясно станет.

— Добро, — кивнул я. — Молодец.

Взял чашку с настойкой — Василий уже успел налить вторую — и отпил с удовольствием. Солнце припекало, на душе было спокойно. План начинал работать.

Мы ещё немного погрелись на солнце. Я дремал в коляске, прикрыв глаза, Василий сидел на табурете, клевал носом. Тишину нарушало только звонкое капель с крыши.

Потом Ивашка подал знак, что обед готов. Меня закатили в дом, подняли по лестнице, переложили на кровать. Василий принёс столик с едой.

Обед был простым: куриный суп с лапшой, ржаной хлеб, кусок варёной говядины и рюмка водки.

— Василий, — сказал я, отодвигая пустую тарелку. — После обеда я буду отдыхать. Никого в спальню не пускать. Понял?

— Так точно, ваше высокоблагородие, — вытянулся денщик. — Исполню в точности.

Он собрал посуду и вышел, притворив дверь. Подождал минуту, прислушиваясь к шагам за дверью. Тишина. Тогда я встал с кровати и, не одеваясь, в одной ночной рубахе, шагнул к шкафу.

Переход в будущее. Шаг — и я уже стою в своём доме, в 2018 году. Холодно, как всегда после долгого отсутствия. Я быстро натянул джинсы, свитер, носки, сунул ноги в кроссовки.

Первым делом — печь. Дрова из дровяника, береста, зажигалка. Через десять минут печь уже топилась, и от этого мне самому стало теплее.

Сел на табурет, достал телефон подключил зарядку. Открыл почтовый ящик. Два новых сообщения! Сердце ёкнуло.

Первое — от Сергея, того самого рукастого мужика из Арзамаса, который делал паровые двигатели из старых ДВС. Он писал, что может изготовить нужное оборудование, но просил предоплату. В конце сообщения был номер телефона.

Второе — от организации, торгующей сувенирной продукцией. Менеджер сообщал, что монеты с указанным мной дизайном изготовить возможно. Стоимость — два рубля за единицу. Тоже номер телефона.

Набрал первым Сергея.

— Алло? — Голос в трубке был хрипловатым, но бодрым.

— Сергей, здравствуйте. Это Михаил, писал вам на почту по поводу паровой машины.

— А, помню, помню! — обрадовался он. — Ну что, заинтересовала моя игрушка?

— Ещё как. Расскажите подробнее, что вы можете сделать.

— Я в Арзамасе живу, — начал Сергей. — Если хотите, можете подъехать, посмотреть на действующий образец. Там лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Двигатель крутит, пар подаёт — всё честно.

— Обязательно приеду, — сказал я, прикидывая в уме дорогу. Арзамас — это час сорок, если без пробок. Не ближний свет, но для такого дела — можно.

— Ну и отлично! — Сергей продиктовал адрес, договорились на послезавтра.

Набрал второй номер. Менеджер ответил почти сразу, голос вежливый, поставленный.

— Добрый день! Меня зовут Михаил, я писал вам по поводу изготовления сувенирных монет.

— Да, мы получили ваше сообщение, — ответил менеджер. — Дизайн обсудили, всё возможно изготовить. Какое количество вас интересует?

Я набрал в грудь воздуха.

— Мне нужно сто тысяч штук. — Я чувствовал, как пауза на том конце провода становится всё длиннее. — В пропорции: двадцать процентов номиналом одна копейка, двадцать процентов — две копейки, пятнадцать процентов — пять копеек, пятнадцать процентов — десять копеек, десять процентов — пятьдесят копеек. И десять тысяч штук — один рубль.

Менеджер молчал. Потом кашлянул.

— Сто тысяч… — протянул он. — Это серьёзный заказ. Срок изготовления — около недели. Оплата каким способом?

— Наличными, — сказал я. — При получении.

— Хорошо, — в голосе менеджера послышалось одобрение. — Каким образом будете забирать?

— А где у вас производство? — спросил я.

— Йошкар-Ола, Мира 18 — назвал менеджер адрес.

Йошкар-Ола — это не рядом. Задумчиво произнес я.

— Можем организовать доставку, — предложил менеджер, видимо, уловив мою заминку. — накинем десять тысяч рублей за логистику.

— Согласен, — выдохнул я. — Жду подтверждения на почту.

— Сделаем, — ответил менеджер, и мы попрощались.

Положил телефон, посчитал в уме. Два рубля за монету, сто тысяч штук — двести тысяч рублей. Плюс доставка. За такую сумму я получаю собственную валюту для имения.

— Ладно, — сказал я себе. — Времени ещё полно. Меня никто не ищет, Кольцов с Фельдманом думают, что я на больничном. Ещё полторы недели, а то и две, есть в запасе.

Открыл поисковик в телефоне, нашёл ближайший строительный магазин. Посмотрел ассортимент. Топоры, пилы, лопаты — всё есть. Но в Нижнем Новгороде выбор, конечно, лучше. И дешевле. А если взять грузовик с грузчиками и закупиться сразу на всю котлету? Инструменты, семена, картофель.

Увлёкся планированием, строил схемы, прикидывал объёмы. И в этот момент услышал стук.

Кто-то стучал в ворота.

Напрягся. Мысль о незваных гостях в моём положении — не из приятных. Но голос за воротами показался знакомым.

— Хозяин! Ты дома?

Вышел во двор, открыл калитку. На пороге стоял Василий Петрович — тот самый дед, который продал мне дом. В телогрейке, в шапке-ушанке, с палкой в руке. Увидел меня, заулыбался.

— Здорово, сосед! — сказал он. — Зашёл проведать. Вчера стучался — не открыл никто. Думал, может, уехал куда.

— Здравствуйте, Василий Петрович, — я посторонился, пропуская его во двор. — Заходите в дом, чайку попьём.

Мы прошли на кухню. Печка уже нагрелась, в доме было тепло и уютно. Василий Петрович огляделся, одобрительно крякнул.

— Обустроился, значит. Ну и хорошо, ну и ладно. А не найдётся чего промочить горло? А то с дороги-то…

Улыбнулся. Понял, не дурак.

— Найдётся, Василий Петрович. Садитесь.

Достал из холодильника полную бутылку водки, грудинку, колбасу, хлеб.

Мы выпили по первой. Дед крякнул, закусил грудинкой.

— Вчера, говорю, приходил. Стучался — никто не открыл. Думал, может, бросил ты дом-то?

— Да нет, — ответил я, наливая по второй. — Вчера по делам мотался. В город ездил, по объектам. Строительство, сами понимаете.

— Понимаю, — закивал дед. — Понимаю. Дело такое — не отвяжешься.

Выпили вторую. Дед захрустел импровизированным бутербродом, довольно щурясь.

— Ну и как тебе тут?

— Всё хорошо, — сказал я. — Дом отличный, печь быстро греется. В ближайшие дни, правда, опять придётся помотаться. Объекты, заказы…

Дед понимающе кивал, не задавая лишних вопросов. Он был из тех, кто знает, что у каждого свои дела и лезть в них не стоит. Дождался, пока я налью третью, выпил, крякнул и начал собираться.

— Ладно, Миш, — сказал он, поднимаясь. — Пойду я. Супруга заждалась, заругается ещё. Узнал, что у тебя всё хорошо — и ладно.

Проводил его до калитки. Вернулся в дом, взял телефон. Открыл YouTube, забил в поиск: «Переделка дульнозарядной винтовки».

На глаза попался канал с говорящим названием «Дайте пушку». Молодой парень по имени Григорий рассказывал о переделке старых кремнёвых ружей под современные патроны двенадцатого калибра. Он называл эту модификацию «табакеркой» — из-за специфического способа запирания затвора.

Я смотрел, запоминал, делал мысленные заметки. Эта переделка — тоже вариант. Если ружья не удастся продать как антиквариат, можно переделать их в охотничьи ружья и продать уже в прошлом времени — как охотничье оружие. Спрос, наверное, тоже будет. Как говорится, «лайк, подписка».

Отложив телефон, я разделся, оставшись в той же ночной рубахе, подошёл к шкафу. Шаг, темнота, ещё шаг. Вышел в спальне полковника.

В доме было тихо. Прошёл к кровати, лёг, укрылся одеялом. Не прошло и минуты, как в дверь вежливо постучали.

— Ваше высокоблагородие, ужинать пора, — раздался голос Василия.

Василий вошёл с подносом. Ужин был скромным: гречневая каша с маслом, кусок пирога с рыбой, кружка тёплого пива. Я ел не торопясь, чувствуя, как организм привыкает к этой простой, сытной пище.

— Василий, — спросил я, отставляя пустую тарелку. — А как у нас здесь с охотой? Зверь водится?

Глаза денщика загорелись. Тема охоты, видимо, была ему близка.

— Как не водиться, ваше высокоблагородие! — воскликнул он. — В наших лесах и кабанчик есть, и лось, и зайчик. Утки дикие по Мече плавают, гусь тоже бывает.

— А ружья у нас есть? — спросил я, вспоминая сарай, полный французских мушкетов.

— Как же, — кивнул Василий. — Все чин по чину и ружья охотничий и припас огневой. Только их привести в порядок надо. Кремни заменить, ложи почистить. Но стрелять и сейчас можно.

С охоты Василий плавно перешёл на рыбалку. И тут его было не остановить.

— А уж рыба у нас, ваше высокоблагородие! — разошёлся он. — В Мече с Волги заходят — стерлядь, осётр, лещ, судак. Щука — вот такая, — он развёл руки, показывая размер, — бывает. Сеточку поставишь, а утром — полная лодка. Я вам покажу места, где рыба нерестится. Там руками брать можно.

Слушал, попивая пиво, и наслаждался. После всех этих планов, контрактов, расчётов и переговоров в будущем — здесь, в прошлом, было что-то настоящее. Леса, реки, зверь и рыба. Охота, которую Василий мог рассказывать часами. И я чувствовал, что это — тоже часть моей новой жизни.

Кивнул, допил пиво и откинулся на подушки. Спать хотелось неимоверно. Но на душе было спокойно.

— Спасибо, Василий, — сказал я. — За всё спасибо.

— Спите, ваше высокоблагородие, — ответил он, убирая посуду. — Завтра новый день будет.

Он вышел, погасил свечи, оставив только лампаду перед иконой. Я закрыл глаза и почувствовал, как сон накрывает меня. Сегодня был хороший день. Полный дел, планов и надежд. А завтра будет ещё лучше.

Василий вернулся на кухню с подносом, на котором громоздились тарелки, ложки. Фёкла Игнатьевна, уже привычно, приняла у него посуду, одобрительно крякнула.

— Сподобил Бог, — сказала она не то себе, не то Василию, — отъедать начал. И то слава тебе господи.

Василий молча кивнул, не вступая в разговор, и прошёл к длинному столу, за которым уже дожидался Ивашка. Конюшенный сидел, подперев щёку кулаком, — веки его слипались, а взгляд был затуманен, словно его и впрямь только что выдернули из глубокого сна.

— Заждался я тебя, Василь Лукич, — сказал он, зевая. — Уж и каша, поди, остыла.

Фёкла Игнатьевна, услышав эти слова, подошла к столу и поставила перед ними две плошки с дымящейся пшённой кашей — щедро сдобренной маслом, с кусками поджаренного сала и луком.

— Не остыла, касатики, — сказала она ласково. — У меня каша всегда горячая. Свежая. Ешьте во здравие.

— Спасибо, Фёкла Игнатьевна, — сказал Василий, принимаясь за ложку.

— Спасибо, матушка, — подхватил Ивашка и тут же набросился на еду.

Однако на этот раз он не налетел на кашу с прежним остервенением — не успел. Поднял голову и уставился на Василия.

— Что-то ты, Василь Лукич, нынче шибко весёлый, — заметил он, прищурившись. — Ровно именинник какой! Али добрые вести принёс?

Василий, не переставая жевать, мельком глянул на него. Пожевал, проглотил, вытер губы рукавом.

— А то, — сказал он неторопливо, — его высокоблагородие Михаил Андреевич интересовался сегодня охотой. И рыбалкой тоже. Стало быть, поправляется.

— Охотой? — переспросил Ивашка, и лицо его вытянулось. — Рыбалкой? О господи…

Он отложил ложку, и в глазах его появилась та самая, знакомая тревога.

— Чего ты скуксился? — спросил Василий, хотя уже догадывался, к чему идёт.

— Да как же, Василь Лукич! — воскликнул Ивашка. — Вот сейчас начнутся сборы, поездки на охоту. А что у нас в псарне? Собаки грязные, конуры не чинёные, солома старая… Вдруг его высокоблагородие с проверкой пойдёт? Что я ему скажу? Что я, готов не был?

Василий смотрел на него, не мигая, и на лице его не дрогнул ни один мускул. Потом, помолчав, он спокойно, но весомо ответил:

— Ну, значит, приберись. В псарне. Чтобы, если его высокоблагородие и впрямь решит на охоту съездить, всё было в порядке. Понял?

Ивашка вздохнул, тяжело, обречённо.

— Понял, Василь Лукич, — ответил он и, нехотя, взялся снова за ложку. — Приберусь.

— Вот и хорошо, — сказал Василий, возвращаясь к своей каше. — Ешь давай, пока не остыла.

Они доели молча. Ивашка, кажется, смирился с неизбежностью. Василий же, поглядывая на него, думал о своём. Об охоте, о том, что его высокоблагородие поправляется, а значит — жизнь в усадьбе пойдёт своим чередом, как прежде.