Глава 36

Майя

— Прикроешь или нет? — повторяю вопрос, когда Лерка начинает юлить.

— А что случилось? Ещё вчера с тобой было все в порядке.

— А сегодня уже нет.

— Но по твоему голосу не скажешь, что у тебя болит горло...

— Прикроешь или нет? — давлю интонацией, прижимая телефон к уху до боли в пальцах, — Иначе я позвоню менеджеру и предупрежу, что взяла больничный...

— Нет!... — восклицает она, отлично понимая, что в таком случае ей придется работать одной не меньше недели, — Прикрою... ладно... но что всё-таки случилось?...

Мои расшатанные нервы в таком состоянии, что бывшая подруга даже приблизительно не представляет, на какую грубость с моей стороны может нарваться. Я сама себя боюсь в последние двенадцать часов.

— Могу я хоть раз в жизни заболеть или нет?! — шиплю в трубку.

— Но... раньше ты приходила на работу даже с температурой.

— Это было раньше... пока.

— Хорошо. Обращайся, если нужна будет помощь, — успевает проговорить прежде, чем я скидываю звонок.

Бросаю телефон поверх одеяла и поворачиваюсь лицом к стенке. Лежу, уставившись на текстурную штукатурку и ни о чем не думая. Все уже обдумано на сто кругов. Ничего нового я не придумаю. Остается ждать, когда пройдет время, и я обрету подобие покоя и способность мыслить.

— Майя... — раздается тихий бесцветный голос бабушки, — Почему ты лежишь? Ты же опоздаешь на работу!...

— Я не пойду сегодня на работу, — отвечаю так же негромко.

— Как это не пойдешь?... Почему? Ты уволилась?

Морщусь, как от зубной боли. Недавний разговор с Леркой вскипятил меня, едва не доведя до нервного срыва, и теперь ба собирается завершить начатое бывшей подругой.

— Я приболела.

Слышу ее неспешные шаркающие шаги, а потом матрас позади меня прогибается и на плечо опускается легкая рука.

— Заболела?... Что болит? Голова?... Горло?

— Да... горло, — вру без угрызений совести, — Глотать больно.

Она цокает и поднимается на ноги.

— Где же ты могла заболеть летом-то?...

— Кондиционер, наверное...

— Кондиционер... мы раньше жили без модной техники и меньше болели.

Шаркает к выходу и добавляет:

— Я тебе сейчас ромашку заварю.

Ромашку... Ромашка в моей беде не поможет.

Уткнувшись лицом в подушку, я лежу едва ли не до вечера. Заставляю себя встать, когда терпеть голод становится невозможным. Стоящий не беззвучном телефон остается лежать где-то в одеяле.

На плите куриный суп, в заварнике ромашка, в вазочке на столе печенье с прослойкой из суфле. Я залезаю на стул с ногами и упираюсь взглядом в брошенный на пол мой рюкзак. Внутренности тот час ошпаривает — там ключи от квартиры Неволина. Он будет ждать, что я приду.

Съедаю весь суп до капельки. Наливаю чай и беру печенье.

Взгляд то и дело возвращается к рюкзаку.

Я не пойду. Конечно, нет. Потому что слишком сильно люблю его. И потому что хочу, чтобы он любил не меньше.

Потом на кухню приходит ба и отвлекает меня от раздирающих сознание мыслей. Суетится вокруг меня, заставляет прополоскать горло содой, а затем ромашкой. Я исполняю все беспрекословно и даже выслушиваю лекцию о том, как важно закалять горло и пореже пользоваться кондиционерами. А когда солнце, тронувшись с зенита, начинает задевать кроны деревьев и бить острыми, как лезвия, лучами в окно моей комнаты, я не выдерживаю и решаю сбежать из дома.

Надеваю светлые джинсы, футболку и кеды, бросаю в сумку свой телефон.

— Ты куда?... — спрашивает бабушка, поймав меня в прихожей.

— К Насте.

— А как же твое горло?

— Гораздо лучше, — отзываюсь негромко.

Быстро расчесываю волосы и собираю их в рыхлую косу.

— Но ты же можешь заразить девочку.

— Я маску надену, ба...

По дороге забегаю в магазин и покупаю сестре спелую черешню. Она любит ее больше других фруктов и ягод.

Елена Николаевна, несмотря на летний зной за окном, встречает меня в наброшенной на плечи шали. Я отдаю ей угощение, мою руки и сразу отправляюсь в комнату Насти. Она сегодня бодрее, чем в прошлый раз. Сидя в кресле у зашторенного окна, крутит в пальцах свой шнурок и время от времени поглядывает в экран телевизора, показывающего старый советский мультфильм.

Я тихонько здороваюсь и присаживаюсь на стоящий неподалеку стул. Мимолетный взгляд девочки, коснувшись моего лица, возвращается к любимому шнурку. Он раскручивается вокруг ее пальцев с космической скоростью.

— Она сегодня хорошо поспала, — говорит ее тетка, остановившись на пороге, — И вот уже пару часов смотрит мультики.

Кивнув, я впервые задумываюсь над тем, какие отношения нас с Настей связывали бы, будь она здорова, и реши Цариев в таком случае познакомить нас. Приняла бы она меня в качестве сест ры или не смогла бы общаться, учитывая историю моего появления на свет?...

Я бы сама хотела иметь родную сестру. Очень. Мне кажется, между нами не было бы секретов, и она была бы первой, кто узнал о том, что происходит между мной и Левшой.

— Выпьешь чаю? — уже привычно предлагает Елена Николаевна, когда я выхожу из комнаты Насти, — У нас сегодня песочное печенье со смородиной.

Обычно я отказываюсь из страха неловких пауз и судорожного поиска тем для разговоров, но сегодня все иначе — оставаться наедине со своими мыслями и угрызениями совести я боюсь гораздо больше.

— С удовольствием, — отвечаю с улыбкой, спрятав руки в задних карманах джинсов.

Елена Николаевна, если и удивляется, то не подает виду. Ведет меня на кухню и усаживает на стул из белого дерева с сидением из кремовой шелковой ткани.

— У тебя сегодня выходной? — интересуется она, включая чайник и выставляя на стол две изящные пузатые чашки.

— Да... — отвечаю, снова прибегая ко лжи.

Она подает блюдо с печеньем, молочник и вазочку с конфетами. Разливает чай по чашкам и, сняв шаль, усаживается за стол. Какое-то время мы молчим, а потом она спрашивает:

— В кабинете твоего отца есть семейные фотоальбомы. В них есть фотографии его родителей. Не хочешь их забрать?

Я даже теряюсь на мгновение.

— Нет. Зачем?...

— Они твои родные бабушка и дедушка.

Я никогда не думала о них и не представляла, какие они. Странно, что эта мысль даже не приходила мне в голову. Я так привыкла знать, что у меня всего одна бабушка, что других и не нужно было.

— Я посмотрю их фотографии...

— Возможно, если бы они знали, что ты есть, они любили бы тебя не меньше Насти. Они были простыми людьми. Твой отец стыдился их.

— Мой отец... — мой язык с трудом поворачивается так его называть, — Очевидно считал себя распорядителем чужих судеб. Сколько он их переломал интересно?...