Глава 47

Влад

Ремезов, уже не молодой, грузный, неуклюжий мужик, распахивает дверь моей машины, и, кряхтя, залезает на переднее пассажирское сидение.

— Деньги пришли, — говорит сразу, — Пришлось шакалам половину отстегнуть.

Меня мало заботит, как он распорядился суммой, которую я ему заплатил за услугу. Она большая, и наверняка он думает, что развел меня на бабки как последнего лоха. Пусть. Язык денег — единственный, который понимают абсолютно все.

— Что с лицом?

— Неважно.

— Я надеюсь, это не связано в тем делом?... Мы вроде все выяснили.

— Не связано, — отвечаю, красноречиво глядя на пакет в его руках.

— Вот, — протягивает завернутую в черный полиэтилен, словно это какая-то контрабанда, папку, — Смотри здесь.

— Здесь?

— Я подожду, — кивает Ремезов, — Если хочешь, могу погулять рядом.

— Я не буду смотреть его здесь. Завтра верну.

— Нет, Влад, так дело не пойдет, — елозит жопой по сидению и все время подтирает уголки губ, словно изо рта непроизвольно вытекает слюна, — Мне, знаешь ли, чем быстрее я верну его на место, тем спокойнее.

— Я хорошо заплатил за ваше спокойствие, — заявляю с уверенностью, граничащей с еле прикрытой агрессией.

Мне нужно это дело для тщательного изучения, а не для поверхностного пролиста.

— Хорошо, — соглашает Ремезов нехотя, — Но и ты меня пойми... Если кто его схватится...

— Не схватится. Сказал же, завтра верну.

Тот, посидев в моей тачке молча ещё добрых три минуты, все же, рыкнув что-то нечленораздельное, открывает дверь и вываливается наружу.

— Завтра в это же время.

— Я наберу.

Многозначительно глянув на меня и снова вытерев уголки губ, он разворачивается и плетется к своей машине. Я тут же включаю заднюю, бью по газам и, развернувшись на месте, уезжаю со стоянки.

В голове мелькает мысль заехать за бутылкой виски, потому что терпеть напряжение, сковывающее мозг в черепной коробке тупой, ноющей болью уже невыносимо. Но я ее отметаю. Мне нужны трезвый ум и ясное восприятие. А бухнуть или нет, я решу после.

Врубив чайник и устроившись дома за кухонным столом, вскрываю перемотанный скотчем пакет и вынимаю из него потертую картонную папку с моим именем, штампом следственного отдела и надписью «Уголовное дело №174587».

Я стираю испарину со лба и, открыв его, вижу постановление о возбуждении уголовного дела, сразу два рапорта о преступлении, вменяющие мне целый букет уголовных статей, бумаги, подтверждающие ряд следственных действий, которых на самом деле не было, и, наконец, постановление об избрании меры пресечения заключение под стражу. Выписано днем раньше, чем меня закрыли. Значит, сценарий отрабатывался заранее.

Дальше идут описи изъятого при задержании и прочая не интересующая меня хрень. А потом начинается то, ради чего я это дело выдернул из архива.

Допросы и показания свидетелей — пацанов с базы, Карпатовой, Касаткиной и даже соседей, которые ничего существенного не сказали.

Когда доходит очередь до показаний Майи, в моих ушах начинается звон, и от ожидания всех тех эмоций, которые я переживал, читая их впервые, начинает тошнить.

Приходится прерваться на то, чтобы плеснуть черного чая в кружку и ополоснуть холодной водой раскуроченную морду.

Первый протокол допроса Майи начинается с вопросов о Топоркове и моем отношении к его исчезновению и убийству. Я прочитываю документ от первой до последней буквы и понимаю, что раньше его не видел. Вернее, видел, но ответы Майи на вопросы были в нем совершенно другие.

Меня окатывает кипятком. Я перечитываю его снова, фотографирую на всякий случай и листаю дело дальше.

А дальше начинают происходить и вовсе загадочные вещи. Я нахожу ещё один протокол с ее допросом, в котором она утверждает, что ничего не знает о роде моей деятельности и впервые слышит, о том, что я перепродавал угнанные тачки. А также отрицает все насильственные действия и применение мной физической силы в отношении нее. И его, блядь, я тоже вижу впервые.

На этом все.

Ни, сука, ее показаний о том, что я неоднократно насиловал ее, ни о том, что слышала, как я угрожал Топоркову или Карпатовой. Вообще ничего.

Я втягиваю воздух в легкие. Вдыхаю его и вдыхаю, пока не начинает кружиться голова. Делаю большой глоток остывшего чая и начинаю просматривать дело с самой первой страницы. Нет показаний Майи, которые я видел собственными глазами, и протокола обыска моей хаты, в которой якобы была найдена запрещёнка, тоже нет.

Быть этого не может, но результат тот же. Подшивку хорошо подчистили.

Вопрос — на хуя?...

Крутанувшись по квартире и снова умыв лицо, я возвращаюсь к делу снова и снова. Перебираюсь с ним в гостиную и ещё раз прочитываю его от корки до корки. Тщетные попытки понять хоть что-нибудь продолжаются до позднего вечера, а потом я набираю Ремезова.

Тот, видимо, уже дрыхнувший на момент моего звонка, отвечает не сразу. Я добиваю его дозвонами, пока не слышу в трубке сонный недовольный голос.

— Что случилось?

— Нет половины материалов дела, — заявляю сразу, — Куда они делись?

— Каких материалов, Влад? — вздыхает мужик на том конце провода.

Слышу ворчливый женский голос — наверное, жена бухтит на него за то, что разбудил ее.

— Показания Теряевой, — поясняю я, — Их нет.

— А я при чем?...

— Куда они пропали, что думаете?...

— Подчистили, значит, — подтверждает мою догадку, — Может, Калашников успел, или тот, кто прикрывал отдел.

— Зачем? Зачем подчистили?

— Откуда мне знать? — проговаривает Ремезов с отдышкой, — Может, перед проверкой... Если дело было шито белыми нитками, из него следовало убрать то, что это доказывает.

Чувствую себя так, словно лезвие ножа проглотил. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни собравшуюся во рту вязкую слюну проглотить.

— Значит, они изъяли из дела липовые показания?...

— Скорее всего.

— Как узнать наверняка?

— Для тебя это важно? — уточняет скучающим тоном.

— Я для этого дело просил.

— Погоди, — говорит он и неожиданно отключается.

Я застываю в пространстве в долбанной невесомости без единой точки опоры. Не представляю, как после открывшегося мне подступиться даже к самому себе. Не говоря уже о Майе. Она не простит.

Ремезов перезванивает спустя около получаса.

— Пиздец, — выругивается раздраженно, — С ними разговаривать, как говно чайной ложкой хлебать. Короче, слушай...

На моих висках проступает пот. Откинувшись на спинку дивана и прикрыв глаза, я впитываю каждое его слово.

— Чистили дело даже не Цариев, и не Калашников, — рассказывает он, — Они не успели, хотя именно следак, который вел дело, сказал, какие именно показания нужно было из него убрать.

— Калашников?...

— Да. А вообще, его перетрясли по указанию начальника отдела, который исполнял обязанности Цариева, когда тот попал в больницу.

— Зачем?

— Как зачем?... — удивляется Ремезов, — Это же скандал, из-за которого сняли бы всю верхушку. Во-первых, их отдел обязан был передать твое дело следственному комитету, во-вторых — липовые показания, на основании которых строились обвинения... Им проще было замять его, чем иметь дело с главным следственным комитетом и безопасниками.

Я молчу. Пытаюсь переварить услышанное и принять единственную правду, которая для меня имеет значение.

Не виновата она. Не предавала.