Глава 51

Майя

Мое дыхание выравнивается вместе с дыханием Насти. Она перестает вздрагивать во сне, и тень на ее лице от настенного светильника почти не шевелится.

Елена Николаевна, двигаясь по комнате бесшумно, деловито убирает упаковку от лекарства, щелкает колпачком шприца и поправляет одеяло на моей сестре.

Я, сидя на краешке стула, всё ещё прихожу в себя. У Насти случился приступ. Она плакала, кричала, билась головой о дверцу шкафа, размахивала руками, когда мы пытались уложить ее на кровать. А потом Елена Николаевна, потрясшая меня до глубины души своими навыками, быстро набрала нужный препарат в шприц и ввела его в мышцу сестры, пока она билась в истерике.

— Идем, — говорит, даже не понижая голоса, — Она теперь до утра проспит.

Я поднимаюсь и, бросив на Настю ещё один взгляд, тихо выхожу из комнаты.

Елена Николаевна сразу направляется на кухню, я иду следом.

— Хочешь чаю? — спрашивает, выбрасывая в ведро для мусора упаковку, салфетку и шприц, — С мятой. Он хорошо расслабляет и успокаивает.

— Можно, — отзываюсь негромко, — И часто с ней такое случается?

— Бывает. Порой по несколько месяцев нет повторов, а иногда — каждую неделю.

— И как вы одна с ней справляетесь?

— Иногда не одна, — отвечает нехотя, словно эта тема уже набила оскомину, — По-разному. Когда приходящая домработница помогает, когда приходится скорую вызывать.

— Вы можете звонить мне, в любое время. Или моей маме.

— Буду знать, — усмехается, повернувшись ко мне в профиль.

Ловкими отточенными движениями и без нервной суеты, словно ей только что не пришлось видеть то же самое, что и мне, она заваривает чай, бросает в него несколько сухих листиков мяты и достает из шкафа две чашки.

— А вообще... — проговаривает, снова обернувшись, — Спасибо тебе, Майя.

— За что? — удивляюсь я.

— За то, что не забываешь свою сестру. За твои поступки и за благородство помыслов.

— За какое ещё благородство? — смеюсь я, — Вся забота о Насте лежит на ваших плечах. Это вам спасибо!

Но Елена Николаевна в ответ лишь качает головой. Ставит передо мной чашку с чаем. Подает блюдце с кусочком пирога.

— О твоем отце можно говорить всякое, но в проницательности и интуиции ему не откажешь. Единственное, в чем он просчитался — нельзя одновременно пользоваться моральными принципами человека и при этом пытаться сломать его.

Мне становится приятно. Вдоль ключиц и ниже по ребрам растекается щемящее тепло.

— Спасибо.

— Насте с тобой очень повезло.

— И с вами! — вставляю я.

На обычно строгом лице Елены Николаевны мелькает улыбка.

Какое-то время мы пьем чай в тишине, а потом, прочистив горло, она спрашивает:

— Ты говорила, что Цариев подставил тебя перед твоим молодым человеком.

— Да, — киваю, не поднимая глаз, — Как вашего мужа перед вами.

— Я могу с ним поговорить, если ты хочешь, — предлагает вдруг.

— С кем?... С Владом?

— Да, я могу рассказать, что из себя представлял твой отец...

— Спасибо! — восклицаю растроганно, — Но он уже все знает.

— Откуда?...

— Начал сомневаться и... достал уголовное дело из архива.

Дальше я рассказываю ей все, что знаю, и, пожалуй, впервые вижу выражение шока на ее лице. Меня же, получившую разрешение на абсолютное принятие и понимание, несет. Я посвящаю ее во все подробности наших с Неволиным взаимоотношений, делюсь обидами и сомнениями и в итоге едва не довожу себя до слез.

— Ты его не простила? — спрашивает Елена Николаевна, заглядывая в мои глаза.

— Простила!... Простила! — шепчу задушено, — Я сейчас... мне просто нужно прийти в себя...

— Майя, не совершайте наших ошибок. Не упустите шанс быть счастливыми!... Поздние сожаления — самые горькие.

— Мне больно оттого, что он не поверил моим словам с самого начала.

— Попробуй поставить себя на его место.

— Но я верила ему!... Не показаниям этой Карпатовой и не отцу. Я верила ему!...

— Попробуй посмотреть на ситуацию его глазами, — повторяет она терпеливо.

Я роняю голову и закрываю лицо руками. Я пробовала, да. Я понимаю Влада, и поэтому у нас будет шанс, о котором он просит. Я выговорю всю боль и завтра проснусь другим человеком.

— Мне и моему мужу в свое время не хватило мудрости и настойчивости, — продолжает говорить Елена Николаевна, — Мы оказались слишком слабыми перед твоим отцом. Он переломал нас как кукол.

— Мы справимся, мы не сломаемся, — мотаю я головой.

— Твой парень любит тебя.

— Да, я это знаю. Я его тоже.

Потом я постепенно успокаиваюсь. Неожиданная отзывчивость Елены Николаевны и мята сотворили чудеса. И к моменту, когда я выхожу из подъезда, в моей голове вызревает решение.

— Мам, — говорю в трубку, чеканя шаг по тротуару вдоль дома, — Вы меня сегодня не ждите. Я не приду ночевать.

— Что значит, не придешь? — сразу начинает волноваться, — Ты останешься со своей сестрой или?...

— Я останусь у Влада.

— Вы... помирились?

— Да, — отвечаю, не вдаваясь в подробности, — Я завтра вернусь.

— Ладно, — вздыхает она, — Думаю, ты знаешь, что делаешь.

— Знаю.

Я отключаюсь, запихиваю телефон в карман джинсов и рукой нашариваю в рюкзаке связку ключей, которую мне дал Неволин. Волнение проносится по телу волной озноба.

С одной пересадкой на автобусах я добираюсь до его дома и, остановившись во дворе, задираю голову и пытаюсь найти глазами окна его квартиры. Если я не ошибаюсь, и это действительно они, то в них нет света. Влада нет дома. Да и машины его я не вижу.

Поднявшись на лифте на восьмой этаж, я даю себе пару минут на то, чтобы усмирить бешеный пульс, и только после этого вставляю ключ в замочную скважину и открываю дверь.

Тихо. Темно. Густая энергетика тут же наваливается и принимается давить на виски. На втором ударе сердца я понимаю, что Влад дома. В лицо ударяет жар.

Тихо разувшись и бесшумно стянув куртку, прохожу вглубь квартиры и останавливаюсь у приоткрытой двери в спальню.

— Два дня, — раздается оттуда хрипловатый от сна голос Левши.

Я делаю прерывистый вдох, а потом слышу, как он поднимается с кровати и идет ко мне.

Мгновение, и я вижу перед собой забитые татуировками торс и руки. Короткий рывок, и меня окутывают тепло и запах его тела.