Глава 3

— Карина.

И все равно, я не сразу поняла, что он действительно произнёс моё имя.

Мозг автоматически подсовывал варианты: ослышалась, наверное, или какая-то другая Карина… Но нет. Все головы повернулись в мою сторону.

Кто-то завистливо фыркнул, кто-то хлопнул, но это были парни. А с первых рядов донеслось ядовитое:

— Ну вот, я же говорила. Замухрышка и сыграла невинность, ничего сложного.

Слова ударили больнее, чем ожидала. Хотелось либо провалиться под кресло, либо встать и оправдаться: я не играла, я просто…

— Поздравляем, Карина, — протянул Вячеслав Сергеевич, улыбаясь так, будто лично подарил мне пропуск в Голливуд. — Не главная роль, конечно, но все же, опыт. Для первого дня — отличное начало.

Взгляд Филиппа все это время жёг так, словно в упор направили фонарик. И рука сама собой дёрнулась к верхней пуговке пуловера. Я уже почти коснулась её, но заметила, как он, отчётливо проследил за этим движением глазами. Потом криво усмехнулся.

Меня будто током ударило. Руку пришлось одёрнуть, хотя пальцы ныли от желания сорваться и ухватиться за эту пуговку, найти привычное успокоение.

Только не сейчас, только не при нём.

Внутри всё сжалось. Я знала, что выгляжу глупо, почти нелепо. Но для меня это был не просто жест. В детстве у меня имелась дурацкая привычка ковырять кожу на пальце, пока не появлялись огромные заусенцы. Мама тогда ворчала: «Так и до локтя скоро задерёшь!». Заклеивала пальцы пластырями, ругала, но всё без толку. Я не могла остановиться. И только позже, уже подростком, научилась переключать этот импульс на что-то безобидное — вот так, на пуговицу.

И вот теперь, этот маленький, безопасный секрет, стал вдруг видимым. Как будто этот парень уже знает обо мне больше, чем хочу показывать.

Переключила внимание на преподавателя и пробормотала:

— Спасибо…

Щёки горели, руки дрожали, ноги будто ватные. Это что, правда происходит?

Филипп же сидел спокойно, без всяких эмоций, но глаза неотрывно смотрели на меня. И я не могла понять: то ли в них любопытство, то ли насмешка.

Когда Вячеслав Сергеевич, напоследок хлестко бросив «работаем, дамы и господа», отпустил всех, я уже хотела раствориться в потоке, но голос преподавателя вдруг выделил меня:

— Карина, задержись на минутку.

В груди будто что-то ёкнуло. Конечно, теперь все обернулись. Девчонки скользнули взглядами с той самой завистью, которая колола спину, а парни ухмыльнулись — мол, ну вот, пора на отработку. Почувствовала, как лицо нагрелось, и уж больно захотелось выбежать вместе со всеми.

Но нет, сейчас это будет выглядеть весьма по-детски.

Когда актовый зал опустел и за дверью стихли шаги, он подошёл ближе, руки в карманы, тон спокойный:

— Слушай, не обращай внимания на взгляды и перешёптывания. В этой профессии зависть — как хлеб и вода, без неё никак. Станешь успешной — получишь сверху ещё и сплетни от прессы. Привыкай. Будь устойчивее.

Кивнула, и внутри чуть полегчало. Его слова прямо возвращали в ряд нормальности: значит, это правда не я какая-то не такая?

— Запомни, — он продолжил, — сегодня все были на равных. Никакого блата. Кастинг был спонтанным, почти анонимным. Ни любимчиков, ни «бесячих студентов» в первый же день у меня не было. Это твоя заслуга.

От этого стало теплее. Вроде бы глупо, но после папиного «актёрская жизнь — это грязь и постель» услышать хоть какое-то признание… было чертовски важно.

— Восемнадцать есть?

— Да.

Кивнул удовлетворенно. Но дальше его голос сменил интонацию, деловой, без обиняков:

— Роль, как я уже сказал, эпизодическая. Тебе нужно сыграть очередную девушку главного героя.

Он сделал паузу и раскрыл ладонь в сторону сцены.

Проследила за движением и вздрогнула: Филипп всё это время так и сидел на краю сцены, облокотившись на колонну, будто вообще не собирался уходить. Ноги широко расставлены, руки на коленях, взгляд ленивый, но цепкий.

Очередная девушка… его девушка.

От одной мысли сознание перевернулось.

Я выдохнула — и тут же едва не задохнулась от новых слов Вячеслава Сергеевича.

— Сцена будет… постельная.

Мир будто дёрнули из-под ног. Я уставилась на него так, что глаза готовы были выскочить. Сердце ухнуло куда-то в живот.

Что-что?

Он тут же заметил моё выражение и поспешил смягчить удар:

— Не пугайся. Возрастное ограничение шестнадцать плюс. Всё под одеялом, без лишнего. Снимать будут без звука, потом наложат.

Я даже не сразу поняла, что продолжаю таращиться. Челюсть, наверное, тоже где-то валялась на полу.

Постельная сцена. В первый же день. Первая роль.

Прекрасно. Это ж надо так вляпаться!

И будто ему мало было, он вбивает последний гвоздь в крышку моего гроба:

— Филипп тут не случайно сегодня. Нам нужно было выбрать ту, кто сможет правдоподобно изобразить трепет перед ним. Понимаешь? Снимут крупным планом именно твоё лицо в момент, когда… ну, ты реагируешь на него. У тебя получилось — в меру.

Меня окатило жаром до корней волос.

В меру⁈ Реагирую на него⁈

Значит, выходит, что вся моя дурацкая дрожь, эти пальцы на пуговке, эти глупые глаза-тарелки… — всё это они восприняли как игру? Как талант?

А на самом деле я просто сидела и проваливалась в собственный стресс, пялясь на старшекурсника, который и без того, похоже, считает себя подарком судьбы.

Боже. Преподаватель что, только что вслух признался, что я единственная дурочка, которая выдала себя с потрохами? Что понравился он мне, и я тут же «таю» вся?

Ужас! Настоящий, трясущий до поджилок.

— Вот, завтра в девять. Съемочная площадка недалеко, я тебе адрес запишу. Подъезжай заранее, познакомишься с группой, тебе всё покажут, — говорил Вячеслав Сергеевич, а я… кивала.

Не то чтобы понимала, что именно он там рассказывает — просто машинально. Голова была набита ватой, уши гудели, а перед глазами крутилась одна картинка: я, постель, и этот самодовольный Филипп рядом.

— Поняла? — уточнил, чуть прищурившись.

— Да… — выдохнула, даже не сообразив, что отвечаю.

Куда-то ехать, что-то показывать, завтра в девять — да хоть в шесть утра, хоть в соседний город! Мне сейчас хоть бы не упасть прямо тут, от осознания, что всё уже решено.

И тут впервые за всё это время подал голос сам Филипп:

— Ну что, Кариш, готовься. Это только начало, — произнёс так обыденно, словно говорил «передай соль».

Я вздрогнула.

«Кариш?»

Слово застряло во мне занозой.

Не Карина. Даже не Кари. А именно Кариш.

И ассоциация вспыхнула мгновенно: детство, сад у бабушки, яблоки наливные, с кислинкой. «Каришка», так меня дразнили пацаны из соседнего двора. Я тогда ненавидела это прозвище. Но в его устах… почему-то прозвучало так, будто он примерил меня на вкус.

И от этой параллели дыхание стало прерывистым, и, как назло, тело сработало по старой схеме. Рука сама потянулась к верхней пуговке на пуловере. Не успела осознать, как уже подушечкой пальца тереблю её.

Он смотрел. В упор.

И усмехнулся.

Усмешка — чуть наглая. Понимал, что поймал меня на чём-то очень личном, на чём-то, что я должна была скрывать, а он теперь знает.

Щёки вспыхнули жаром, в висках застучало. Я даже попробовала одернуть руку, но уже было поздно, поэтому просто прижала раскрытую ладонь к ключице.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что выдала дрожь, выдала себя. А он, кажется, только этого и ждал.

И в тот момент я впервые поняла: с ним контактировать будет сложнее всего, потому что Филипп видел больше, чем я хотела показать.

Попрощалась, кивнула Вячеславу Сергеевичу, пробормотала вежливое «спасибо еще раз» и вышла из актового, даже не оглянувшись в сторону парня. Я боялась — нет, знала, — что если позволю себе ещё раз поймать его взгляд, то снова сделаю что-нибудь глупое. Например, снова дёрну пуговицу или просто застыну с открытым ртом. Нет, лучше уж не попрощаться, но зато держать голову прямо и не подавать вида.

На улице меня оглушил шум машин и ранний сентябрьский ветер, от которого запах асфальта показался ещё резче. Я сделала пару шагов и застыла.

Филипп.

Он садился за руль синей машины, мотор уже урчал. На пассажирском месте — девушка. Глянцевая, уверенная, что даже через стекло ощущался её лоск. Он даже не обернулся, не посмотрел по сторонам, словно весь мир вокруг — пустота, а у него есть только дорога вперёд.

Я стояла и наблюдала, пока машина не влилась в поток. Только тогда заметила, что пальцы побелели от того, как сильно сжимала ремень сумки.

До общежития дошла на автомате. Хорошо, что оно прямо через дорогу. Если бы пришлось блуждать по дворам в таком состоянии — я бы, наверное, села на бордюр и просто расплакалась.

В комнате Анжелика что-то оживлённо рассказывала, размахивая руками, но я только кивала. Мне хотелось раствориться, чтобы никто не заметил, как внутри всё обеспокоенно кружит.

После созвона с родителями, в котором я, естественно, ничего не рассказала толком, застряла в своей комнате, сидя на краю кровати. В голове — сплошной калейдоскоп: взгляд Филиппа, усмешка, слово «постельная», адрес на завтра в девять.

И где в этом всем я?

Первой мыслью было: отказаться. Решительно и навсегда. Я почти слышала мамин голос: «Обещай, что не полезешь в это». Обещание так и сидело внутри, как стеклянный шарик — хрупкое и светлое. Актёрство казалось мне прежде чем-то чистым, романтичным. А теперь — уже не романтика, а требования, сплетни, и вся эта сцена под одеялом на первой же роли…

Ужас.

Но тут же выплывали другие доводы, бесконечно практичные и холодные: это шанс. Первый. Маленькая, но настоящая дверь в профессию. Даже эпизод — это не просто картинка в резюме; это люди, которые тебя увидят, педагоги, которые отметят, «она справилась».

В голове мама могла бы снова ворчать, но преподаватели — это те, кто потом может тебя рекомендовать, позвать на другие проекты. Поставить плюсик в нужной строке. Когда еще выпал бы такой шанс?

Я пыталась просчитать вероятность, как будто это какое-то домашнее задание по математике: родители узнают — насколько реалистично? Связаны ли они с этим миром? Нет. Они не сидят на тех ресурсах, где выкладывают молодёжные сериалы. Те показы по подписке, которые не идут по кабельному. У мамы и папы нет привычки рыть что-то в интернете. Значит, шанс, что они увидят — маленький. Почти ноль. Значит, можно не говорить.

Потом я думала о Филиппе. Не о сцене в целом, а о нём лично. Как себя вести рядом с ним.

Что, если снова растеряюсь и выдам себя с потрохами?

Что, если он посмотрит так, как смотрел сегодня, и это станет видно всем крупным планом?

Помнила, как рука сама полезла к пуговице, и это воспоминание казалось стыдным. Я не хотела, чтобы кто-то видел меня такой — трясущейся, неуверенной, с выведенным на поверхность детским страхом быть съеденной. Но я и не могла сказать, что хочу отказаться, потому что страх тот же: отказать — значит упустить. И если упущу сейчас, потом буду жалеть.

И что значит «справлюсь»?

Я ведь не умею притворяться «как все», но, может, именно моя правда сейчас и сработает — как сегодня: «чистая органика», как сказал препод. Может, камера действительно любит правду.

А что если она полюбит меня именно такой?

Наконец, я устала спорить сама с собой. Утро — другое время, другие мысли, но сейчас — ночь, и решение нужно хоть какое-то. Положила блокнот на колени, открыла пустую страницу и просто написала: «Шанс — попробовать». Потом провела пальцем по строке, будто вычеркивая сомнения.

— Если с утра не передумаю, — прошептала, выключая свет и укладываясь поудобнее, — значит так тому и быть.