Глава 6

Автобус тронулся рывком, и я машинально прижалась лбом к холодному стеклу. Капли дождя лениво стекали вниз, сливаясь в узкие дорожки, и я смотрела сквозь них на промокший город. Всё будто превращалось в серое акварельное пятно, и именно в этом размытом мире я снова застряла в своих мыслях.

Правильно ли я делаю? Соглашаясь на эту сцену… Постельную сцену.

Перед глазами всплыл пример одной актрисы — ещё совсем недавно её показывали буквально из каждого утюга. Красные дорожки, премии, реклама. А потом — один эпизод с постелью, всего лишь одна сцена. И будто ножницы прошлись по её судьбе: рухнула личная жизнь, рухнула карьера, исчезла с экранов, остались только едкие статьи и сплетни.

А если со мной случится то же самое?

Да, конечно это будет не в таких масштабах. Развод и потеря карьеры мне не грозит пока, но вот испорченная репутация и разочарование в глазах родителей не исключено…

Я так много думала об этом ночью. Долго ворочалась перед сном, но всё равно пришла к однозначному решению: сниматься. Утром проснулась с тем же настроем — решимостью.

Но сейчас… Сейчас всё иначе. Я ехала на съемки с вязкой тревогой внутри.

А так ли уж мне нужна эта галочка, что прошла кастинг, что уже снималась в сериале? Это действительно шаг вперёд или просто ловушка?

Сама сцена уже даже не пугала так сильно. На первый план вышел он. Филипп. Его взгляд, его ухмылка, его доминирующая манера держаться. Он будто впечатывался в воздух и подминал всё вокруг под себя — и меня тоже. Я боялась в этом себе признаться, но ведь именно он тревожил меня больше самой камеры. Он возбуждал, злил, дразнил и ломал во мне что-то привычное.

И вроде бы — ладно. Можно переждать, отснять и забыть. Но внутри всё сильнее ворочалось какое-то предчувствие, будто за этим «понарошку» последует совсем не понарошку.

Я тяжело выдохнула и, чтобы хоть как-то отвлечься, провела пальцем по запотевшему стеклу, выводя на нём нелепые сикамбрические узоры. Всё равно они исчезнут, когда автобус остановится и откроются двери.

А сомнения останутся со мной.

Я едва успела сойти на остановке, как дождь припустил сильнее. Подняла капюшон и ускорила шаг к знакомому ангару.

Позавчера всё это выглядело почти игрушечно, будто я случайно забрела за кулисы какого-то студенческого театра. Сегодня же… всё было иначе.

Комнатка, в которой вчера царила спокойная подготовка, теперь кипела жизнью. Камеры, штативы, провода клубками по полу, какие-то ящики с аппаратурой, люди с наушниками и микрофонами наперевес. Все двигались слаженно, и от этого, суеты казалось ещё больше.

Никакой репетиции — настоящий съёмочный день.

Я только успела осмотреться, как ко мне быстрым шагом подошла знакомая ассистентка. Улыбнулась, но в её улыбке не было ни капли вчерашнего спокойствия — скорее деловая спешка:

— Карин, отлично, вовремя, — и тут же рукой показала в сторону. — Вот там кафе, бери кофе и иди в ту зелёную дверь, переодевайся и гримируйся.

Кивнула, хотя внутри всё похолодело от начавшейся заварушки. Машинально прошла туда, куда указала девушка, стараясь не споткнуться о километры кабелей.

Сердце билось как бешеное. Вчера это была просто «репетиция без камер». Сегодня — роль.

В кафе, что она упомянула, пахло кофе и чем-то сладким, но у меня и кусок в горло не полез бы. Схватила первый попавшийся стакан воды, чтобы руки хоть чем-то занять, и пошла к зелёной двери.

За ней оказался длинный узкий коридор с раздевалками и гримёрками. Таблички на дверях, светящиеся лампы, запах лака для волос и пудры. Зашла в ту, куда указали, и тут же почувствовала себя героиней большой сцены. Огромное зеркало с лампочками по периметру, высокий стул, стол, заставленный баночками и кистями.

— Садись, — гримерша даже не поздоровалась, только быстрым взглядом оценила меня сверху вниз. — Волосы уберём, акцент на глаза. Лицо свежее, трогать сильно не будем.

Я повесила куртку, присела на стул и сложила руки на коленях, чтобы не выдать дрожь. В зеркале увидела слишком напряжённую себя, слишком чужую в этом антураже.

Женщина принялась ловко убирать волосы в свободный пучок, оставляя только пару, якобы выбившихся, прядей.

А я всё пыталась понять: вот оно, правда? Я здесь? И сейчас меня готовят к съёмке? К сцене, от которой у меня сжимается желудок?

Когда закончили с образом, я внимательно осмотрела себя. В отражении на секунду встретилась взглядом — и мне стало страшнее, чем от камер и света. Лицо выглядело будто чужим, более взрослым, решительным. Таким, каким его захотели видеть для кадра.

— Всё, готово, — гримерша отступила. — Переодевай вот тот бежевый боди и иди на площадку. Тебя уже ждут.

Я встала, откинула с плеча невидимую пылинку, хотя внутри всё сжималось так, что хотелось наоборот спрятаться, сесть обратно на стул, закрыть глаза и сказать: «Нет, я не смогу».

Но ноги сами подвели меня к сценической вешалке. Руки сами приступили к смене одежды. И вот я уже иду в халате по коридору, к той самой комнате, где шумели, донастраивали, переговаривались.

Я почти физически чувствовала, как сердце гремит в грудной клетке, будто кто-то барабанит изнутри кулаками.

Постель. Филипп. Его обнаженный торс. И я — в этой дурацкой «маечке», которая сидела так плотно, что будто вторая кожа.

Невольно провела пальцами по тугому узлу пояса, и только тогда вспомнила: пуговицы-то больше нет. Уцепиться не за что будет. Всё моё маленькое «оружие против стресса» осталось в гримерке, на кардигане. И от этого стало ещё хуже. Я распахнула глаза, будто вынырнула из собственных мыслей, и наткнулась прямо на него.

Филипп стоял напротив кровати. Снова расслабленный, уверенный, как будто это, и впрямь, его естественная среда обитания. Смотрел прямо на меня. В упор в глаза. Ни на сантиметр ниже, ни на сантиметр выше. И это было в тысячу раз хуже, чем если бы он позволил себе пробежать глазами по моей фигуре. Потому что в его взгляде было что-то слишком обнажающее.

В это время визажист, не торопясь, проходила кисточкой по его шее, по плечам. У меня в голове крутилась одна идиотская мысль: ну да, конечно, это же тоже работа, у кого-то такая вот профессия — подчеркивать чужую привлекательность.

— Так, все в сборе! — резко скомандовал голос.

Я вздрогнула.

На стул, напротив монитора, опустился мужчина лет сорока пяти, в очках, со строгим выражением лица. Пиджак висел на спинке, рубашка слегка закатана на локтях — и всё в нём говорило: «Я главный здесь».

— Давайте начинать! Сцена короткая, за полчаса должны уложиться!

Полчаса.

Я уцепилась за эту фразу, как за спасательный круг. Полчаса — и всё. Полчаса, и я выбегу отсюда, сверкая пятками. Полчаса — и у меня уже будет первая «роль». Пусть маленькая, пусть постельная, пусть дурацкая, но роль.

А пока… пока стояла, чувствуя себя так, будто меня уже раздели догола, хоть и просто скинула махровый халат, под которым только боди. Тут же машинально села на край постели. Только тут же пожалела — как будто не на кровать, а на раскалённую плиту опустилась. Неловко, неуклюже, не зная, куда деть руки, потом, подчинившись команде помощнику оператора, легла.

Холодная простыня липла к лопаткам, а внутри всё дрожало так, что я едва могла удержать дыхание ровным. Автоматически, снова подняла руки к груди и сжала кулачки.

Маленькая защита от этого огромного мира.

И вот он. Снова сверху, как вчера. Только теперь — не репетиция в пустой комнате, а сцена, освещённая десятком глаз и камер. Филипп навис надо мной на вытянутых руках, лицо близко-близко. И опять этот взгляд. Ни слова. Ни улыбки. Просто смотрит прямо в глаза. И от этого кажется, что время остановилось.

Наверное, всё вокруг действительно перестало бы существовать — если бы не резкий голос:

— Свет приглушите на съёмочной! — отрезал режиссёр. — Ещё! Ещё, говорю! Достаточно. Всё, работаем на камеру!

И как будто по невидимому сигналу — Филипп прижался губами к моим.

Я не знала, что меня страшит больше — камеры, направленные прямо на нас, или то, что чувствовала, как дрожь разливается по телу, как будто под кожей бегают крошечные токи, и едва ли могла вдохнуть полной грудью.

Буквально тут же забыла про яркий свет, про людей, про то, что мы всего лишь изображаем. Я растворялась в этом поцелуе — мягком, но настойчивом. Его губы двигались слишком медленно, задерживаясь дольше, чем нужно. Это было… настоящее.

Когда он начал имитировать движения — чуть заметно, но достаточно, чтобы камера уловила ритмичные толчки, — я вся напряглась. А потом… ощутила у себя между ног его реальное возбуждение.

И все, у меня перехватило дыхание.

Глаза сами собой широко распахнулись. Я замерла, как будто меня ударило током. И в этот же момент раздался режиссёрский голос:

— Стоп! Стоп, стоп!

Филипп тут же остановился и поднял корпус, опираясь на руки. Его дыхание было сбивчивым, неровным, будто мы не сцену играли, а на самом деле… Чёрт. Я не смела додумать.

Главный нахмурился, заглядывая в листок, выискивая моё имя:

— Карина… — он сделал паузу, будто проверяя, правильно ли произносит. — Глаза не распахивай. Наоборот, прикрывай, ты должна наслаждаться. Всё. Еще не отсняли, мотор!

Я судорожно сглотнула, чувствуя, как кровь гулко стучит в висках. Едва успела моргнуть, как снова — этот сигнал, и он наклонился. Только на этот раз не к губам. Его рот нашёл мою шею. Горячее дыхание обожгло кожу. А потом — лёгкий укус. Я вздрогнула и едва не застонала.

Он скользнул выше, к уху. Дыхание щекотало и сводило с ума. Я почувствовала, как кулаки, до боли сжатые у груди, наконец разжались. Сами собой пальцы нашли его плечи, скользнули по мускулам. Ощутила силу под кожей, упругость, и от этого становилось только хуже.

Филипп целовал слишком убедительно. И чем дольше, тем сильнее я забывалась. Никакой игры. Никакой сцены. Был только он. Его губы, его тело, его дыхание.

Я понимала, что реально возбуждаюсь. Что моё тело не умеет притворяться — оно отвечает само. Сердце бешено стучало, кожа горела. И в какой-то момент я перестала осознавать, где заканчивается Карина-актриса и начинается Карина-настоящая.

— Так, стоп, — снова раздалось из-за камер, и у меня внутри всё сжалось.

Я с надеждой посмотрела на режиссёра, вдруг это конец, вдруг хватит… но нет. Он помахал листом, щурясь в него, и лениво бросил:

— Мне нужно сохранить 16+ сцену. Но… добавить чуть-чуть перчинки. Сделаем кадр, что он лезет в трусики. Без фанатизма. Просто движение руки по бедру.

Я чуть не подавилась воздухом. Словно язык проглотила. Хотела возразить, но слова так и не сорвались с губ — все вокруг уже зашевелились, заняли новые позиции. Оператор с камерой придвинулся вплотную, ассистент аккуратно приподняла простынь, чтобы объектив видел правильный ракурс.

А я лежала, совершенно оцепенев, и только сердце грохотало в груди.

Филипп действовал так, будто мы и правда остались вдвоём. Его ладонь легко коснулась моей лодыжки и медленно поползла вверх. По коже прошёл электрический разряд. Я едва сдерживала дрожь, стиснула зубы и перестала дышать.

Пальцы скользнули выше, огладили бедро, а я зажмурила глаза изо всех сил. Все равно камера направлена не на лицо. Я не дышала. Вообще. Только внутренности стянуло.

«Это игра. Это кино. Это постановка», — пыталась внушить себе, но тело выдавало меня.

— Готово! — удовлетворённо скомандовал режиссёр. — Теперь продолжаем сверху.

Ассистент тут же опустила простынь, прикрывая нас, и я почувствовала лёгкое дуновение воздуха.

Распахнула глаза. И зря. Филипп смотрел прямо на меня. С наглой насмешкой во взгляде. Как будто прекрасно знал, что делает со мной, и получал от этого удовольствие.

И тут же медленно наклонился, щекой скользнул по моей, потёрся носом, дразня. И в это же время его рука, лежащая до сих пор на бедре, скользнула глубже в трусики. Пальцы коснулись моей самой явной, горячей влажности.

Я едва не вскрикнула, глаза сами собой снова закрылись. Тело непроизвольно выгнулось навстречу.

Это не было игрой. Это была я, живо среагировшая.

Парень провёл пальцами, размазывая мою влагу, и я понимала: никакая камера, никакой режиссёр — всё исчезло. Была только эта реальность. И моя неподдельная реакция, которую уже никак не спрятать.

— Что ты творишь? — прошипела, даже не открывая глаз.

Филипп наклонился ближе и я зажмурилась в ожидании его губ… Но вместо этого он шепнул прямо в мои, так близко, что дыхание щекотало кожу:

— Поехали после съёмок ко мне?

Я резко распахнула глаза.

— Н-нет!

— Ты же вся течёшь. Я помогу тебе сбросить напряжение.

Сердце обожгло стыдом.

— Я сказала нет! — вцепилась пальцами в простыню, больше для защиты, чем для уверенности в собственном голосе.

— Снято! — раздался голос режиссёра, и словно чары спали.

Филипп отстранился, но не торопился слезать, продолжая смотреть на меня с каким-то ленивым интересом, будто ждал, что я соглашусь в итоге.

И только чтобы остудить пыл это смазливого парня, я, собрав все силы, резко отпихнула его и почти выпрыгнула с постели. Грудь ходила ходуном, дыхание рвалось прерывистыми всхлипами, и в голове звенела только одна мысль: «Только бы никто не заметил, только бы никто не понял, что это не игра».

Хорошо, что гримёрка оказалась пустой. Все разошлись уже по домам, и я буквально ввалилась внутрь, захлопнув за собой дверь. Только сейчас позволила себе рухнуть на табуретку, уткнувшись лбом в ладони. Сердце всё ещё грохотало, как в момент побега.

И немного уняв его, быстро встала и сбросила с себя выданный реквизит. Тут же натянула свою одежду. Пальцы дрожали, но всё равно задержались на верхней пуговице кардигана чуть дольше, чем нужно. Прикрыла глаза, глубоко вдохнула. Выдохнула. Словно пыталась вытолкнуть из себя всю эту грязную смесь страха и стыда.

— Всё, хватит, — шепнула сама себе и потянулась к ручке двери.

Выбежала в коридор — и едва не столкнулась с ним.

Филипп вышел из соседней двери, на ходу поправляя рукав белой рубашки — костюм ученика академии, где разворачивался сюжет сериала. На вид собранный, будто ничего только что и не было.

Глаза сами метнулись к его лицу — и я заметила. След блеска возле губ. Свежее мерцание. Этого точно не было на съёмке.

Я словно получила удар в солнечное сплетение. Как гадко.

Отвернулась, не позволяя себе смотреть дольше, и почти бегом вылетела из ангара. Воздух на улице показался холодным и обжигающим одновременно. Дождь всё ещё моросил, и я нырнула в него, как в спасение.

Шла домой пешком. Автобусы проезжали мимо, но даже мысль сесть в один из них казалась чужой. Хотелось именно идти. Ноги сами несли, хоть капли стекали по лицу, волосы намокли, а джинсы прилипли к коже.

Чувство было одно — будто мной воспользовались. Не до конца, не так явно, чтобы можно было кричать и обвинять, но достаточно, чтобы внутри всё перевернулось. Теперь даже непонятно, как преподаватели узнают, что у меня была роль. Пусть и незначительная, пусть без слов, пусть я, осознанно, ничего не делала. Но ведь никто даже фамилии не спросил, только имя мелькнуло. Можно сказать, что я вообще тенью проскочила по съёмочной площадке.

С одной стороны — это даже облегчение. Если вдруг родителям попадётся на глаза сериал и именно та сцена — я всегда могу соврать. Сказать, что это не я. Врать, конечно, плохо, но ради спокойствия семьи можно. Тем более, никто не проверит.

И если когда-нибудь я стану знаменитой, эта запись точно нигде не всплывёт. Её можно будет просто вычеркнуть. В моей фильмографии её никогда не будет.

Решено. Всё, что не делается — всё к лучшему.

Я пыталась повторять себе это снова и снова, пока капли дождя стучали по плечам и щекам. И вроде бы даже успокоилась. Но стоило вспомнить свою реакцию на Филиппа… Я ведь… позволила. Я ведь дрожала не только от страха.

А он… Его поведение. Его наглость. Как он посмел сделать то, что сделал? Коснуться меня там…

Дошла до общаги почти на автопилоте. Устала так, что ноги гудели. Вымокла насквозь — джинсы тяжёлые, ветровка липла к телу, кроссовки чавкали. Вахтёрша даже не спросила ничего, только посмотрела с прищуром и махнула рукой.

В комнате Анжелика была на месте. Поздоровалась, и она сразу — с вопросами: где была, как дела. Но я только покачала головой. Ни слов, ни сил. Соседка поняла и не стала приставать. За это ей была благодарна. Сейчас разговоры были бы пыткой.

Молча достала сменные вещи, прихватила полотенце и гель.

Душ… это вообще отдельная история в общаге. Когда мечтала вырваться из-под родительского крыла и жить самостоятельно, представить не могла, что самое сложное окажется не готовка и даже не шумные соседи, а вот такие простые вещи, как гигиена.

Душ — один, на четыре этажа. Очереди бывают такие, что хоть стой, хоть падай. И ещё работает в определённые часы. То ли экономят воду, то ли просто издевательство. Но сейчас мне повезло — дверь была открыта, и никого внутри.

Встала под горячие струи и будто ожила. Наконец-то расслабилась. Просто стояла, пока тепло смывало усталость, стресс, чужие прикосновения и весь этот кошмар.

Сразу подумалось, что ещё бы стирать вещи не по графику, цены бы этой общажной жизни не было. А так: плати за каждую стирку, как за отдельное удовольствие. Родители, даже предупреждая про душ и кухню, такого не знали.

Вернувшись, развесила промокшую одежду на батарее. Хоть как-то просушить, чтобы не затухло, пока не подойдет моя очередь на стирку.

Волосы даже не стала толком вытирать. Сил не осталось. Просто завалилась на кровать, натянула на себя одеяло и уставилась в потолок.

И пустота.