Глава 14

Леван

Мы возвращаемся к чему-то, что можно назвать нормальной жизнью. Болячка здорово меня потрепала, но был в ней и один несомненный плюс — Василий Георгиевич под предлогом карантина был отстранен от визитов в наш дом. Женя в этом смысле оказалась непробиваемой. Сам-то я ни на что в тот момент повлиять не мог. Женя держала оборону в одиночку.

Поначалу у меня не было сил радоваться этой отсрочке. Потом силы стали понемногу возвращаться, но радость так и не пришла. Я же знал, что тесть один хрен под меня копает. Осторожно, так, как умеют люди определенной школы, но все равно весьма и весьма опасно. Опасно потому, что любое неосторожное движение с его стороны могло привлечь внимание тех, кто до сих пор не смирился с исчезновением общака.

Я надеялся, что тесть будет действовать тихо. Потому что если бы эти ребята хоть на миг усомнились, что я отдал богу душу, началась бы совсем другая игра. И в этой игре не было места женщинам и детям. Успокаивало лишь одно — Василий Георгиевич хорошо это понимал и был не меньше меня заинтересован в сохранении моей тайны.

— Ты уверен, что хочешь поработать? — возвращает меня в реальность голос Жени. Я кошусь на нее боковым зрением. Она вся из себя деловая, собранная. И такая далекая…

— Да. Мне надоело сидеть дома.

— Ты мог бы заняться делами поинтереснее, — пожимает плечами она.

— Например?

— Ну, я не знаю… Например, встретиться с друзьями.

С теми, которых я знать не знаю? Нет уж. Извините.

— Мне кажется, не может быть ничего интереснее бескорыстной помощи людям.

Ни на секунду мне не поверив, Женя закатывает глаза.

— На склад ты сегодня не пойдешь. Там… В общем, слишком тяжелая работа.

— Это что, официальное признание моей немощности? — усмехаюсь.

— Это официальное признание того, что ты только что серьезно переболел, — отрезает она. — Не хочется, знаешь ли, потом выслушивать, как ты геройствовал и опять свалился. Найду тебе работенку полегче.

Вот так. Ни злости, ни тепла. Чётко, по делу. Как с временным сотрудником, которого нельзя выгнать, но и не хочется подпускать близко.

Я смотрю в окно. Город живёт своей жизнью. Люди спешат, сигналят, ругаются, смеются. Никто не знает, что у меня в голове сейчас одновременно две реальности: одна — вот эта, с Женей за рулём и планом на рабочий день. Другая — та, где я просчитываю ходы наперёд и думаю, как извернуться.

Мы подъезжаем к знакомому зданию. Женя уверенно паркуется, когда к нам навстречу тут же выбегает какая-то бабулька:

— Извините, переставьте машину. Это парковочное место закреплено за…

— За мной, Ольга Семеновна. Все нормально, — улыбается Женя, выходя из машины.

— Ох, Женечка! А я тебя и не признала, — суетится старушка. — Какая красавица! Дорогущая, небось!

— Недешевая, — подмигиваю бабуле.

— О! — осекается она, вглядываясь в мое лицо с плохо скрываемым любопытством.

— Не смей, — тихонько бросает, проходя мимо, Женя, но где там!

— Леван Кахиани, Женин муж, — отвешиваю поклон.

— Мы разводимся, — мстительно добавляет Женя. Глаза бедной женщины вот-вот вылезут из орбит.

— Она шутит, — усмехаюсь я, обнимаю эту заразу за плечи и едва ли не силком увожу вверх по ступенькам.

— Ну, ты и придурок! — шипит Женя.

— Придумай что-нибудь получше. Это я уже слышал. К тому же, Жень, нехорошо ведь обманывать.

— И в чем же заключается мой обман?

— В том, что мы разводимся, в чем еще?! Что-то я не помню, чтобы меня приглашали в суд.

— М-м-м! — Женя резко останавливается. — Совсем забыла. Вот… Тебе пришла повестка на первое заседание.

— Спасибо. Мои адвокаты держат руку на пульсе.

— Вот и славно.

— Рад, что ты переживаешь о моей судьбе.

— Чем быстрее ты получишь документы, тем быстрее я смогу подать на развод. У меня довольно шкурный интерес.

— Собираешься претендовать на раздел имущества? — оскаливаюсь я, сам себе не в силах ответить, почему мне так нравится выводить ее на эмоции. Уж не потому ли, что то, как легко она вспыхивает, означает, что ее чувства не угасли, как бы она это не отрицала?

— Собираюсь начать новую жизнь.

С Валентином, что ли?! Этот козел несколько раз ей звонил, пока мы с Нинком болели. И каждый раз она уходила, чтобы с ним поворковать.

С силой сжимаю челюсти. Эта сучка широко улыбается. Нравится ей, когда я бешусь. Это у нас взаимное. Так, видимо, Женька чувствует себя отмщенной. Ну, ладно… Сам же виноват, да? Похоже, придется побыть какое-то время мальчиком для битья. Роль новая, но я уверен, что она того стоит.

— Ладно, пойдем. Надо придумать, чем тебя занять.

Занятие мне находится быстро — Жене не терпится от меня избиваться. Она передает меня Юлии Борисовне — медсестре. Задача у меня понятная — ездить с той по адресам подопечных фонда и быть на подхвате, выполняя функцию «принеси-подай-иди-на-хуй-не-мешай».

— Вот эти пакеты отнеси в багажник, ага?

— А что здесь?

Мне западло даже прикоснуться к пакету, о содержимом которого я ничего не знаю. Отец с малых лет мне внушал, что этого делать нельзя. Наравне со многими другими правилами… Воровскими и нет.

— Продуктовые наборы к Пасхе да кое-какие лекарства.

— М-м-м…

Послушно затариваю багажник. У нас сегодня девять адресов. Как я понял, город поделен волонтерами на сектора. Нам на обслуживание достается юго-запад, потому что Юлия Борисовна живет здесь, ей так сподручнее домой добираться, да и эту часть города она знает как свои пять пяльцев. Ведет Юля и правда лихо! Сжимает в крепких абсолютно не женственных руках руль. Рассказывает о подопечных.

— Обычно я одна катаюсь, — сообщает она.

— Намек на то, что я только путаюсь под ногами?

— Что ты! — возмущенно машет рукой. — У нас же лежачие… Вот, Николай Палыч, или Тамара Владимировна. Оба тучные. А их переворачивать надо, чтобы пролежней не было. Или чтобы поставить укол.

— Как же вы справляетесь?

— С божьей помощью.

Первый адрес — старая пятиэтажка без лифта. Облупленная, с подъездом, пахнущим кошками, лекарствами и чем-то прокисшим. Юлия Борисовна ловко подхватывает свой чемодан, я забираю один из пакетов с приколотой степлером биркой «Бирюков», и мы поднимаемся.

— Тут у нас Николай Палыч, — объясняет она, уже вставляя ключ. — После ампутации. Сам почти не ходит. Дочь есть, но… — Юля пожимает плечами. — Ей тяжело мотаться каждый день с одного конца города на другой. У нее своих проблем по горло — сын-аутист, и еще младенец.

В квартире душно. Шторы задернуты, телевизор орёт на всю катушку, будто хозяину невыносимо быть в тишине. Николай Палыч лежит на диване, грузный, серый, с глазами человека, который давно не ждёт ничего хорошего. Когда нас видит, пытается приподняться, но тут же бессильно опускается обратно.

— А, Юленька, это вы.

— Я-я. Вы лежите-лежите, мы сами справимся. Тут вот вам небольшой сюрприз к Пасхе… Леван, разберешь?

Я киваю, испытывая странную неловкость перед чужой бедой. Прохожу на тесную неубранную кухню. Ставлю злосчастный пакет на усыпанный крошками стол. Юля начинает расспрашивать про давление, лекарства, про сон…

Заглядываю в пакет. Там лоток яиц, сдобная паска, какие-то консервы. Макароны, сахар… Все настолько плохо, да?

— Юль, иди сюда.

— Ну, что?

— Я тут... Короче, это бабские занятия, ага? Давай поменяемся…

— В смысле? Ему надо сделать перевязку!

— Это пожалуйста. Не вопрос.

— А ты умеешь? — подозрительно сводит брови Юля.

— Не сомневайся.

Она откидывает простыню, и я вижу ногу. Точнее — то, что от неё осталось. Культя, бинты, воспалённая кожа. Запах тяжёлый, сладковатый. Я чувствую, как внутри что-то неприятно сжимается, но не отвожу взгляда.

— Ну, давай, — не слишком уверенно соглашается на рокировку.

С перевязкой справляюсь быстро. Если Юля поначалу то и дело забегает, чтобы посмотреть, как все идет, то под конец расслабляется и кричит из кухни:

— Где ты этому научился?

Я пожимаю плечами, как если бы она могла это увидеть.

— В школе жизни.

Николай Павлович вяло улыбается.

— Спасибо, сынок.

Мы быстро прощаемся и уходим. Следующая у нас по плану одинокая бабушка, которая плачет, потому что «хоть кто-то к ней, наконец, пришёл». Мужчина после инсульта, с серьезными проблемами в речи из-за того, что у него как раз пострадал отвечающий за нее отдел. Женщина-инвалид, которая неловко отводит глаза, когда принимает продукты…

Я даже не сразу понимаю, как же сильно на самом деле злюсь! И на что… На то, что все так не по-людски. На саму эту жизнь, в которой есть место такому горю. На то, что в мире столько никому не интересных, неудобных, абсолютно не нужных людей. Это же ненормально! И быть так не должно.

— Привыкай, — говорит Юля, словно читая мысли. — Сначала ты бесишься, потом болеешь, потом начинаешь верить, что можешь все изменить. А потом понимаешь, что все не можешь. И сосредотачиваешься на чем-то одном… Ну, или бросаешь это дело к чертям. Забываешь как страшный сон и живешь свою жизнь дальше, надеясь, что с тобой ничего похожего не случится.

— А ты почему осталась? — спрашиваю. Юля отвечает мне усталой улыбкой:

— Потому что не смогла иначе.

В машине я долго молчу. Смотрю в окно, за которым мелькают магазины, вывески, люди... Моя реальность будто раздваивается. Увидев другую сторону жизни, я не могу о ней не думать.

— Так, и последняя… Мария Степановна, — объявляет Юля, пока мы ищем, где припарковаться. — Характер — огонь. Но сердце золотое.

Дверь нам открывают не сразу. Сначала раздаётся легкое шарканье, потом подозрительный голос:

— Кто там ещё? Я никого не жду!

— Это Юля, Мария Степановна, — терпеливо отзывается моя спутница. — Из Фонда. Гостинцев привезли к Пасхе, впустите?

Пауза затягивается. Потом все же щёлкает замок.

Нас встречает маленькая, сухонькая старушка с острым взглядом и аккуратно уложенными седыми волосами. В халате, но с брошью. С порога оценивающе на меня смотрит.

— А это кто такой? — кивает на меня. — Новенький бедолага, что ли?

— Почему бедолага? — улыбаюсь я. — Леван.

— О-о, — протягивает она. — Грузин, значит. Видно сразу. Глаза бесстыжие. А бедолага — потому что, поди, не очень весело нянчиться со стариками.

Юля прыскает. Я кланяюсь чуть театрально.

— Ну какая же вы старая, Мария Степановна?

— Говорю ж — бесстыжий.

И улыбается — неожиданно, по-девичьи. Я абсолютно искренне улыбаюсь в ответ.

На кухне у неё чисто. Скромно, но… достойно, да, это хорошее слово. Мы ставим пакет на стол. Я достаю продукты.

— Давай-ка это сюда, — кивает на паску. — К чайку будет.

— Так Пасха только в воскресенье, — машинально ляпаю я.

— В моем возрасте, молодой человек, ничего на потом не откладывают. Мало ли…

— Ну, знаете ли, Мария Степановна, это отличная тактика в любом возрасте.

— Согласна. Жаль, я это поздно поняла. Юлия Борисовна, ну чего стоишь как истукан? Садись. Поди, набегалась за целый день. Слушайте, а может, котлет с пюре?!

В итоге на стол ставится еще и рябиновая настойка. Сидим душевно. Юлька, конечно, не пьет. А я пропускаю пару рюмашек. Наевшись до отвала, тепло прощаемся.

— Мария Степановна совсем не похожа на остальных наших подопечных, — замечаю я по дороге в офис.

— Угу, она к нам совершенно случайно прибилась. Ей от нас больше общение нужно. Ну, ты видел.

Киваю. Мозг немного плавится — настойка оказалась ядреной, а я еще реально не сильно окреп после случившегося со мной пиздеца. Ну и новый опыт, да… Я совсем не знал этой стороны жизни. Этот приезд вообще на многое заставил взглянуть иначе. И если честно, я не уверен, что мне это нравится. Какой-то я становлюсь чересчур мягкий. Куда это годится?

В офисе расходимся с Юлией Борисовной разными дорогами. Я сразу же поднимаюсь к Женьке. Та сидит у себя в кабинете, по уши зарывшись в бумажки. Стучу о косяк, чтобы привлечь ее внимание.

— Почти шесть. Мы за Нинком едем?

— Ох ты ж черт! — вскакивает она. — Да, сейчас… Что-то вы долго.

— Много адресов было, — пожимаю плечами. В порыве чувств тянусь к Женьке и обнимаю ее до легкого хруста в костях.

— Кахиани, господи боже! Ты что, пьяный?!