Глава 17

Владимир

— Всё, тащите!

Я махнул рукой. Трактор с утробным рычанием тронулся, и за ним высвободилась из грязи моя малышка — белая, хоть и изрядно вымазанная по самое брюхо спортивная Цессна1. На душе полегчало, несмотря на то, что я и так знал: всё будет в порядке.

— Теперь куда, Георгич? — перекрикивая шум моторов, заорал на всю степь тракторист Максим, пожалуй, самый нормальный и смышлёный из деревенских.

— Домой, — кивнул я. — Кирилл там тебя встретит. Погоди-ка.

Я подошёл проверить крепления, тросы. Подёргал, удостоверился и потом провёл рукой по белому боку Цессны. Гладкий металл, приятное касание. Жива, моя малышка! Я улыбнулся уголками губ.

— Всё, увози.

— А ты, Георгич? — проорал Максим. — Давай в кабину! Я потесниться могу!!

— Да нет, спасибо. Пешком пройдусь.

Максим жестом показал, что понял, и тронулся в сторону Маломишкино, а я — в обратную. Взглянул на растущее поодаль деревце: если не ошибаюсь, мне туда. Утро было ещё раннее, я не ожидал, что справимся так быстро. Но в офис на машине не хотелось добираться — наверняка вся трасса до Ростова стоит в пробках. А мою малышку Цессну стоило проверить после такой экстренной посадки. И отмыть как следует.

«Поработаю сегодня дома, — решил я и взглянул на умные часы. — Время есть, скайп тоже. Добьём все вопросы с Киром».

Мужики с лопатами, выбравшись из илистого ручья, ленивые, медленные, как байбаки на солнце, остановились покурить. Я отстегнул каждому за работу, сдержанно поблагодарил и направился к дереву. Уже отошёл на приличное расстояние, как до моего слуха донесся смех:

— Ну, надо жы, Пипетка Мессершмитта сбила! Во даёт!

Пипетка? Какая Пипетка?!

Я замер, ошеломлённый. И тут до меня дошло: Мессершмитт — это ведь я!

А Милена, выходит, Пипетка? Безжалостен народный глас!

Я усмехнулся, но услышал и следующий обрывок разговора:

— Та молодец, девка! Даром, шо городская.

— И я гляжу: хорошая телка пропадает, буфера такие, подкатить, что ли? — голос принадлежал чернявому верзиле со смазливой рожей.

— А чё, Стёпка, давай!

Я обернулся, возмущённый. Мужики потопали вразвалочку к деревне. Громче всех ржал, как конь, долговязый, смуглый Степан. Я нахмурился и сжал кулаки. Захотелось развернуться и с разбегу опрокинуть его наземь, чтобы к ней не подходил. И тут же я опешил сам от себя.

«Что со мной творится?! Разве я неандерталец? Что за буйство идей?»

Я поморщился и, выдохнув из себя пену мыслей и эмоций, зашагал дальше. Вообще опускаться до драки не в моих правилах. Не потому, что я испытываю хоть каплю страха перед кем-либо, я знаю, что в моих руках хватает силы и ловкости. Я просто считаю драку неприемлемым методом для цивилизованного человека.

Степной ветер трепал мне волосы, пробирался под расстёгнутую куртку, докучливый, пронырливый, как всякий бродяга. Я это люблю — простор, тишину, безграничность! Воздух! Когда ветер всё в груди продувает, как аэродинамическая труба, выносит напрочь то, что там тянется, тужится, скрипит день ото дня.

Я прошёл метров сто до одинокого дерева с короткими, кряжистыми ветками, застывшего на фоне голубого неба, как китайский иероглиф. Коврик для занятий фитнесом ярко-красным пятном выделялся в разливе сочной весенней травы. Отброшенный наскоро бежевый плед вместе с пресловутой лазерной указкой с розовым пушком на колпачке завершал натюрморт. Она даже заочно умудряется дразниться.

Я наклонился, покрутил в пальцах орудие преступления.

Сейчас почему-то злости не было. Не то, что вчера. Я был в бешенстве, когда едва не разбился, а она хлопала своими ресницами, не понимая всей серьёзности содеянного. Я чуть не сожрал её, пока вёз домой, потому что нельзя было допустить, чтобы особа с не самым высоким интеллектом и моральными качествами действовала на меня подобным образом! У меня IQ, как у Илона Маска, Энштейн меня побери! Только в чём смысл, если оно к чертям отключается, когда я прижимаю к себе эту бандитку и чувствую тёплый запах ванили от светлой макушки. Интеллект, осознанность и здравый смысл обрушиваются в бессознательное, а точнее — в штаны. Да, рядом с ней я думаю только о сексе.

«Ну и занялся бы сексом», — сказал бы Кир. И, наверное, был бы прав.

Но она меня… бесит! Она — хаос, чёрная дыра, бермудский треугольник, где отключаются законы сохранения энергий, а электромагнитные волны ведут себя, как мартовские коты.

Я подтянул к себе её плед. Ну конечно же, очень приятный на ощупь. А каким ещё мог быть её плед?!

Я не смог удержаться, поднёс плюш к носу и оказался в плену запаха ванили. Сами собой закрылись глаза. Просто наваждение какое-то! К счастью, часы на руке пискнули, уведомляя о пришедшем сообщении. Ура, мне нужно документы от юристов проверить! У меня дела есть!

Я быстро поднялся, собрал следы пребывания представительницы племени Барби, которые не представят интереса антропологам будущих времён. Нашёл в одуванчиках её фонарь и пошёл к деревне. Далеко впереди плыли в солнечном мареве тёмными контурами мужики. Ещё дальше крошечным солнечным зайчиком отблескивала закрылка самолёта. Из-под самых ботинок юркнула из одного пучка травы в другой ящерка. Птицы вспорхнули и начали переговариваться. Утро дышало небом, гладило землю облаками. И всё было вокруг настолько свежим, настолько прозрачным, что мне снова стало хорошо и правильно. Настоящее заражает нормальностью — вот такая квантовая запутанность частиц.

На подходе к Маломишкино я вспомнил, что цивилизованный человек, а при этом наговорил соседке гадостей. Она, конечно, сама виновата — сделала глупость, но ведь действительно не со зла. И главное, зачем было потом так ёрзать всю дорогу и пахнуть?!

И тем не менее, говорить девушке, что она пахнет дурно, при том что это была самая натуральная защитная ложь, — по меньшей мере не красиво. Я обязан извиниться.

Я подошёл к косой калитке, поискал звонок. Не нашёл, разумеется. Взглянул на саманный домик и не поверил своим глазам — на выбеленной стене красовалась звезда. Свежая, жирная. Красная. Вот же… Пипетка!

Входная дверь скрипнула, и на пороге появилась она. В белом халате королевской махровости и меховых тапочках типа унт. Розово сонная, эротично растрёпанная, но с ведром. Шагнула вперёд. Пояс зацепился за гвоздь в стене. Халат распахнулся. Маечка на бретельках, призывно торчащая грудь, точёные ножки из коротких откровенных шортиков с кружевами.

«К чёрту IQ!» — подумал я и, как бык, и тореадор вместе взятые, бесцеремонно толкнул калитку и вошёл.

* * *

Милена

День задался с утра! Оно началось с распахнутого халата, скрипа калитки и слегка неадекватного на вид Чупа-чупса. Он влетел в моё имение с шипящим «Здрассьте», вбежал на две кривые ступеньки и навис надо мной опять со своим:

— Здрассьте, Милена!

— Начинаете с имени, чую недоброе… — с опаской проговорила и быстро запахнула халат.

Его внимание так и осталось в том месте, где грудь, и лишь со вторым вздохом перископ противника переместился вверх и столкнулся с моими глазами. Взгляд у него был довольно тяжёлый. Вдруг Мессершмитт улыбнулся, тоже весьма странно и натянуто, точно не к добру.

«Выпил он, что ли? — поёжилась я. — Или принёс мне лично постановление суда о нанесённом ущербе самолёту, авиационной промышленности и планете Земля в его лице?»

Судя по электричеству, поблескивающему в глазах напротив, так оно и было. Чёрт!

Я попробовала сойти со ступенек, Гродский и не подумал сдвинуться. Опёрся рукой о столбик деревянной колонны крыльца, наблюдая за моими движениями со всё более возрастающим интересом и с не сулящим ничего хорошего напряжением.

Глянув в карие глаза, я подумала о чемоданах и ближайшей электричке. Если мне в долги впишут ещё и самолёт, останется только двинуть с дельфинами в Таиланд, к маме. Где бы она ни жила, надеюсь, не выгонит.

— Зайдите попозже, я только проснулась, — пробормотала я и на всякий случай мотнула ведром.

«И вообще на голодный желудок, без кофе, макияжа и бюстгальтера я не готова к бою, а к перекрестному обстрелу тем более…» — мысленно добавила я.

Хоть бы пошевельнулся, гад!

Что-то зашуршало в кустах на краю оврага, я метнула взгляд туда. Козёл. Рогатый представитель парнокопытных объедал кору с молодого деревца, больше ничего интересного. Второй продолжал напряжённо пялиться на меня плотоядным взглядом с затаённой угрозой.

— О, мой коврик! — обнаружила я под мышкой гостя своё имущество.

— Да… собственно, — сказал Чупа-Чупс и протянул мне всё, утерянное ночью при злополучном эксперименте.

— Спасибо…

Я забрала вещи и, воспользовавшись образовавшейся прорехой, бочком прошмыгнула с лестницы к огороду. В дом не хотелось. Там беспорядок, таз на столе и нет свидетелей, а тут хотя бы козёл…

Гродский не ушёл. Я почувствовала взгляд на спине, по ней пробежал холодок. И я тут же рассердилась на себя: показать врагу свой страх, спасовать, ну уж нет, много чести! Вдохнув в грудь воздуха, я обернулась как можно решительнее:

— Так что вы хотели? Вообще сейчас не лучший момент, я ещё не завтракала и…

— Как раз об этом, — не очень внятно произнёс Чупа-Чупс и снова натужно улыбнулся: — О еде.

Пауза.

— Я хотел вас пригласить в ресторан. На обед.

Треск в кустах.

Думаю, козёл шмякнулся без сознания. И я почти. Но в следующую секунду сообразила, что мне не угрожают судебными приставами и долговой ямой. О, Боже, какая радость! И я коротко выдохнула:

— Нет.

— Почему нет?

Кажется, он удивился. Вот как! Уже решил, что я возликую и паду ниц, облобызав помещичьи ботинки? Я ещё выше задрала подбородок.

— А что, на ваш взгляд, я теперь недостаточно жутко воняю, чтобы испортить вам аппетит?

Гродский спустился за мной с крыльца, вновь перегородив своей широченной спиной пути к отступлению. Шагнул вперёд. Я — назад. Оказалась в углу между побеленной стеной и внешней частью крыльца, аккурат между граблями и лопатой.

— А-а, это… — проговорил он глухо. — Ну так я собственно… хотел извиниться. Так что… извините. Был не прав…

— Вспылил? — ехидно подсказала я.

— Ну… да. Собственно… Я же не имел в виду ваш настоящий запах, — нахмурился он. — Но в гневе сказал. Вы тоже ответили неприятной сентенцией. Так что будем считать, что мы квиты. К чему эти детские споры? Нам не пять лет. К тому же вы мне сами дали повод разозлиться. Мой самолёт…

— Да, ваш самолёт, — кивнула я сухо, решив закончить комедию прямо сейчас. — Признаю, что была неаккуратна и стала причиной вашего… кхм… падения. Надеюсь, вы примите мои искренние извинения по данному поводу. Мне очень жаль.

Гродский глянул на звёздочку на стене, которую с особым тщанием вывела ночью Оксана, и констатировал:

— Нет, вам не жаль.

Я подумала и согласилась:

— Не жаль.

— Надо же, вы снизошли до правды! — Он высокомерно выпятил губу. — В общем, давайте считать, что мы как взрослые люди готовы на примирительный ужин и…

— Нет, не давайте! — резко мотнула я головой. — Ни на ужин, ни на обед, ни на полдник я с вами не пойду!

— На завтрак? — угрожающе спросил он.

Я усмехнулась.

— Тем более. Куда вы можете пригласить меня, такую вонючку? В хлев?

— Что за занудство — придираться к словам! Значит, нет? — буркнул он и сверкнул глазами.

— Нет.

— Сто процентов?

— Двести.

Он выдохнул так, что больше было похоже на рык.

— Но ведь я вам нравлюсь.

— Да что вы говорите?! — расширила я глаза, поразившись такой наглости.

— Вы флиртуете со мной. Постоянно. С самого начала.

— Нет.

— Я вижу.

— Купите очки.

— В каждом слове…

— И слуховой аппарат.

— Вы пользуетесь людьми, но со мной не вышло, так что…

— О Боже, вам ленточку принести? — воздела глаза к небу я.

— Какую ещё ленточку?

— Завернёте себя, как подарок! Чтобы счастье не заветрилось! Хотя знаете что? Лучше не надо! Идите к чёрту без упаковки!

— Вот не зря вас прозвали Пипеткой! — буркнул Гродский и никуда не пошёл.

— Меня? Пипеткой? — опешила я.

— Угу, я-то хоть Мессершмитт. — Он скривился в усмешке.

— Не льстите себе, это по праздникам. В быту для всех вы Чупа-чупс, у которого ниже головы ничего нет! Пусто! Пластиковая палочка и…

Гродский полыхнул взглядом, снова выдохнул рык из груди и заявил безапелляционно.

— Нет, да?

— Да!

— Ладно. Раз не хотите с едой, будет без еды.

— Что без е…

Договорить мне не удалось. Гродский шагнул ко мне, хотя и так расстояния между нами почти не было, а то что оставалось, полыхало, как донские станицы после отступления белогвардейцев. Он взял меня за плечи одной рукой, другой притянул мой затылок.

И поцеловал.

Меня обожгло. Дрожь электричества пробежала по моему телу от макушки до пяток. Волны высоковольтного напряжения взвинтились по телу спиралями к губам… И схлынули, оставляя место ватной слабости. Я вдруг потянулась к ненавистному противнику сама. Словно он нашёл своими жадными горячими губами внутри меня выключатель, кнопку, от которой в бёдрах, в животе всё ожило, закололось, скрутилось жгутом, а мозг потёк, как горячее желе.

«Так не бывает!» — что-то вскричало во мне сквозь волны неуправляемого блаженства.

«Вот гад! Я же против!» — транспарантами женского протестного движения всколыхнулось упрямство, напоминая, что теперь я из тех, кто швыряет букеты в лицо шовинистам.

«Решил, что ему всё можно? Взять, что плохо лежит?» — отозвался с броневика в подкорке здравый смысл.

«Это я плохо лежу?! Я вообще-то стою! И ложиться не намерена!» — встало на дыбы Эго и дало мне силы отпрянуть. Оттолкнуть с силой его одной рукой. С размаху шваркнуть противника по спине ведром. Он отшатнулся, непонимающе охнув. Наступил на грабли. Древко садового инструмента врезалось ему со всего маха в лоб, как Копьё Нибелунгов. Дрыннн.

Владимир пошатнулся, но не упал. Встряхнул головой. Оперся ладонью о столбик крыльца, то заскрипело.

Я сглотнула и испугалась за него.

Гродский взглянул на меня осоловелыми глазами, в которых смешались хмель, оторопь и обида. Ещё раз встряхнул головой. Схватился за неё рукой и проговорил:

— Чёрная дыра. Я же говорил… Вы — чёрная дыра. Всё к чертям! Пипетка антиматерии…

Он снова глянул на меня, как раненый бык на корриде.

— П-простите… Б-больно? — пробормотала я.

— Нет! — гаркнул он. — Не больно! И всё! Больше не повторится!

Развернулся на сто восемьдесят градусов и как-то слишком прямо, чеканя шаг, проследовал до калитки, а затем и дальше. Мимо большой, налитой, как арбуз, тётки в цветастом халате и кофте. Боже, а она здесь откуда?

Владимир беззвучно, чётко и быстро ушёл. Я стояла, оторопевшая от происходящего и от того, что бушевало внутри меня. По-прежнему, с ведром в руке. Тётка подошла к околице с восторгом на лице:

— Доброго здоровьичка! — пискляво, не подобающе телосложению царь-пушки, сказала она.

— Здрассьте, — выдохнула я и вытерла тыльной стороной ладони губы.

В голове на унцию прояснилось.

Тётка обрела более человеческие очертания — натуральная Трындычиха в чувяках и китайском платье, пошитом солдатами подпольного труда вслепую. Краснощёкая, наливная, лет на двадцать меня старше. Она приникла к забору и сказала:

— Я чого шла-то…

— Чего? — постепенно отходила от шока я.

— Та со скандалом же к тебе, — с восторгом ответила тётка. — Я Светлана, Света Швыдько, рыжей Любки мамка.

— Какой Любки?

— Та рыжей. С косицами толстыми, что у тебя вчерась была. Она слямзила рассаду да пару саженцев, сказала, тебе посадила. Мол, за игру! А я: за яку-таку игру?! Чи не казино же? В общем, надрала Любке задницу. Шла к тебе и думала, скандалом обойтись или морду набить, чтоб впредь дитачек не надувала. Огрызкина мамаша тоже хотела…

Я облизнула опухшие, ещё горячие губы.

— Ну, и что решили?

— Та не, яка морда? Який скандал? Мне бабы у сельмага говорят: она ж, Пыпетка, ты то есть, самого Чупа-чупса сбила, Ксюха, мол, даже звёздочку на стенке нарысовала. Та я не поверыла. А теперя сама тебе краски принесу, вторую можешь рисовать, за то что второй раз барина огрела. Красота!!

Я моргнула, пытаясь уловить логику. Но проще было разгадать дзенский коан, типа хлопка одной ладони.

— А рассада как же? — спросила я, переминаясь и понимая, что утро может стать по-настоящему кровавым, захотелось надеть на голову ведро и сказать, что я в домике. — Могу выкопать, только скажите, где ваша. Для меня оно всё одинаково.

— Та не, — рассмеялась добродушно тётка. — Хай с ей, с рассадой, шо у меня её мало, что ли? Сама не знала, куды столько! Пущай тебе будет. За барина-то!

Она сияла, как Чеширский кот с арбузными грудями. А её логические цепочки вставляли круче, чем грибы Алису в Зазеркалье. Надо было улыбнуться и промолчать, но я не сдержалась:

— А за что вы его так ненавидите?

— А за шо ж его любить? Подлюка он и есть. Мужика мово с работы турнул: мол, пьяный чуть на тракторе не перевернулся и коней не сбил. Председателю и участковому заявление накатал. Та мало ему було! И мне малину перепортил: У Черненков купил огород под свою полосу взлётную, точь-в точь по кромочке, а у меня не купил. Та ещё и говорит, что мы его самозаняли, типо по документам не наше. Та яко его собачье дило, кто чего занял, ежели тогда ни барина, ни самолёта и в помине не было, а мы вже картошку там сажали? Вот я и говорю: подлюка! Людям нормальным спокойно жить не дает! Теперь вона летает, коров пугает, ирод!

— А-а, — кивнула я на всякий случай, стараясь не скривиться от простой народной мудрости: «что упало, то наше, рот не разевай и людям не мешай».

— В общем, респект тебе от нас и уважуха, Милена Рыжикова. Так моя доча старшая говорит, насмотрелась роликов в интернете. Всем расскажу, как ты спровадила барина, посмеётся народ.

— Лучше не надо! — нахмурилась я.

— Та як не надо? — всплеснула руками тётка и добавила: — Надо! Ну я тады пошла. Не благодари!

И поплыла, как тесто из печи, по тропинке к улице. Из кустов выглянул пришедший в себя козёл. Мы покосились друг на друга. Я быстро набрала воды и заперлась у себя в доме. Больше гостей не хочу, никого не хочу. У меня стресс.

Я взяла скотч, вышла и намотала на крючок на калитке, чтоб не повадно было лезть. А со стороны улицы приклеила объявление:

«Не беспокоить!»

Чувствовала я себя отвратительно, настолько, что даже всхлипнула: Пипетка-пулемётчица, сбивающая Мессершмиттов. Ведь ему было больно, и он такой глупый! И я… Балда.

1Марка самолёта