Глава 18

Милена

За окном всё ликовало, посвистывало, заливалось трелями — вечеринка у пернатых шла на ура, а мне хоть плачь. Я закрыла форточку, чтобы не слышать всей этой безудержной радости. Расчирикались тут!

Забралась с ногами на допотопный стул и уткнулась взглядом в новёхонький, только вчера купленный электрический чайник. Рядом со всей посудой он со своим цветовым индикатором выглядел, как засланец из высокоразвитых миров.

Буря внутри меня не утихала. С одной стороны, Владимира было жалко, наверное, шишка на лбу вырастет — такой звон стоял. Даже показалось, что сейчас из карих глаз фонтаном посыплются звёздочки, как у Дональда Дака. С другой стороны, я продолжала злиться. Выходило, что для него нормально — бросить тусклое «извини» и тут же накинуться на едва знакомую девушку с поцелуями! Без цветов, конфет и прочей романтической милоты, без намёков, подарков, ухаживаний, признаний, разговоров… Я так похожа на доступную?!

Я нахмурилась, во мне увеличился градус до полного кипения.

А эта его фразочка: «Без еды» — вот дурак! Я не отдаюсь за еду! И это его самоуверенное нахальство: «Я тебе нравлюсь» Как же! Вот прямо в обмороке от обожания! — я в сердцах грохнула кружкой по столу. Допотопная сахарница подскочила, как на пружинке. Приземлилась на столешницу так, что отлетели ручки.

Я с изумлением воззрилась на отломанные керамические «ушки», упавшие на толстый ежедневник, из которого торчал край письма. Да я Терминатор просто! Вздохнув, я потянулась за посланием бабы Тоси. Стоило прочитать его внимательнее, она там целых две страницы Гродскому посвятила. Поначалу я только хмыкнула и по диагонали просмотрела, ища полезную информацию. Теперь с новым вздохом я глянула в единственное северное окошко, выходящее на овраг и замок и развернула письмо. Сердце замерло неловко: голова у него там не разболелась? Со спиной точно всё в порядке? Должно быть, я ведь легонько его долбанула, упредительно… Кто же знал, что грабли стоят на страже моей чести?

С улицы донеслось:

— Мылена! Мыла! Ты дома чи ни?

Я пригнула голову и, как партизан, слезла со стула на йога коврик. Нет меня!

— Милена! — не унимались на улице.

Надо было писать на бумажке что-нибудь более доходчивое для местных жителей, типа «Уехала на базу» или «Умерла. За пирожками обращаться в замок». От восхищения скончалась, ага. Прямо, как в сказке у Пушкина. Я втянула голову в плечи, потому как с улицы уже другой голос заорал:

— Мил! Мила! Мыыылааа!

Всё равно не выйду. Я засунула конверт с письмом за пазуху, как красноармеец, пробирающийся через минные поля к нашим. На четвереньках отползла в угол к кровати, не просматривающийся снаружи, и влезла на новые, стромкие ещё простыни, купленные вместе с чайником, индукционной плиткой и массой других принадлежностей, о существовании которых я не догадывалась пару недель назад.

Птицы продолжали заливаться, а гости несколько минут спустя затихли. Ушли, Слава Богу!

Я подсунула под спину подушку из Икеи и развернула письмо бабы Тоси. По сути, она нам с сестрой приходилась троюродной бабушкой. Или двоюродной? Я до сих пор путаюсь. При виде аккуратно выведенных на листах в клеточку строчках мне сразу почудился её голос, не старый совсем, а такой, как у героинь в советских фильмах — звонкий, чуть крикливый, с лёгкой, патефонной гундосостью:

«Дорогая Миля! Решила я написать тебе это письмо, потому как мемуары дело буржуйское и кому они даром нужны, а самой себе писать — вроде как алкоголик, грешно. Но выговориться всё-таки хочется. Сначала по делу: дом оставляю, потому что не очень я ко всей нашей родне. Они мне завсегда будто чужие были, а ты как-то повеселее, глазу приятнее, и как ни спросишь, всё у тебя хорошо. Я считаю, это талант у тебя такой от Бога. Раз уж мне все равно оставлять некому, а завещание всегда написать хотелось, как приличным людям, я и решила: хата тебе будет, а не этим нытикам. Только не забывай про свой Божий Дар…»

Я невольно улыбнулась и пробежала глазами дальше: это я читала, это тоже, это хозяйственные дела и не очень-то нужные. К примеру, баба Тося написала, когда лучше картошку сажать, а куда обращаться, чтобы интернет провести, загадка.

Ага, вот! Сначала легенда про татарского хана и бессмертник, а потом:

«Ещё сосед у нас — слышь-ка, ужо пишу «у нас», словно ты тут загодя поселилася, даже как бы веселее от этого, Миля! Зовут нашего крайнего и главного соседа Владимир Георгиевич Гродский. Вокруг никого, кто сбежал в город, кого Гродский выкупил, а я не продаю. У нас Владимира Георгиевича в деревне не любят. Ну что сказать? Люди дураки. А я считаю с соседями надо дружить, они иногда роднее родни. Тем более такой, как наша…

Владимир Георгиевич очень хочет и мою хату выкупить, а я не уступаю. Он и денег больших предлагал, и всякое типа заманчивое, но я отказываю. Вот такая я трында (зачёркнуто) вредная старуха… Но Владимир Георгиевич, он хороший… На самом деле.

Ты скажешь, чего Антонине Фёдоровне, старой дуре, втемяшилось про это рассказывать? А вот некому больше… Нашим кому сказать, в психоневралгичку отправят к маразматикам. Хотела до батюшки сходить в нашу церкву, покаяться. Да стыдно. Он попадье скажет, та бабам, опять же засмеют. Уж лучше я тебе… Авось на том свете не краснеют.

Так вот, Владимир Георгиевич хороший. Очень хороший мальчик. Умница, образованный такой, статный, вежливый… Без усов с бородой хуже был, а как отпустил, так совсем загляденье, я прям смотрю и думаю «Какой красивый мужчина! И чего ж мне, дуре, восемьдесят?»

Я тебе в большом секрете признаюсь, даже сейчас страшно, в груди жгёт… но нравится он мне. Потому и не продаю я хату-то. Так приходит раз-два в неделю, принесёт печеньев, конфет, я чаю поставлю, пирожки-оладушки, сидим вечерами. Разговариваем. Хотя по правде, я больше слушаю. Бóльшую часть не понимаю, но голос-то какой у него, а? Лучше чем у батюшки нашего. И говорит всё умное-умное, и глаза светятся, лицо такое делается, как в песнях про энтузиастов. Спросишь, чего он со мной разговаривает? А дом купить хочет. А я его спрошу про небо там, про самолеты его, как летают, чего видел. Вот он и говорит… гулкий такой, сочный, как Дон-батюшка. И характером такой же — с виду тихий, молчун. Никак не скажешь, что столько омутов внутри, теченья подвыдныя, быстрые очень, да только тёплые. Вот так я чувствую — большой теплоты человек! Потому хату ему не продам. Буду слушать-радоваться два раза в неделю. Лучше, чем Малахов «В субботу вечером».

Зато, знаешь, Миля, зависть-то прошла. Сгинула зависть. Я ведь по правде говоря, всю жизнь завидовала, что у людей бывает любовь настоящая, души там родственные, половинки-льдинки, все такое, а у меня не было. По молодости было что-то, ветер-пустозвон, да не то. А теперь приходит Владимир Георгиевич, и я радуюсь. Душе тепло. Боюсь правда, чтобы не догадался, — ведь грешно же старухе такое думать, уже надо Богу молиться, да на гроб с пенсии откладывать, а я жива… Сердце трепещет, бьётся, радуется. Потому и начинаю я про хату торговаться как только Владимир Георгиевич расслабится и не спросит, просто на чаек заглянет. Хороший он. Одинокий. Всё в небо смотрит, не под ноги. Ты б послушала его…»

Я отложила письмо на пододеяльник, в груди у меня защемило. До слёз. Я взглянула под потолок, где стояли до побелки образа в углу, и вздохнула: классная всё-таки была старушка, баба Тося, Царствие Небесное!

Я шморгнула носом и продолжила читать дальше:

«Ну я точно помру. Не через месяц, так через год. Суставы, печень, песок сыплется, скриплю, как тележка немазана, тогда ты и приедешь. И вот просьба к тебе есть: Угости чаем соседа нашего, послушай. Он уж точно хату придёт выкупать, а ты про небо его спроси, пусть порадуется. Очень он хороший…»

При этих словах я разревелась в полный голос, так меня проняло. Вспомнилась и бойкая бабулька, которая только анекдотами сыпала да хитренькими смешками, могла приобнять просто так раз в пять лет и снова забыться, потеряться, уйти в параллельный, свой мир — эту деревню, Маломишкино, куда уже давно никто не приезжал. Вспомнились и глаза Владимира только что, карие, поражённые, с обидой. И его обеспокоенное тепло вчера на фоне звёзд, когда он ещё не понял, что я — обезьяна с лазерной указкой. Владимир… Володя… Чупа-чупс…

Выходит, баба Тося мне дом с соседом завещала. И даже скорее не мне, а ему — чтобы чай было с кем пить. А я балда… Даже не смогла внимательно прочитать её письмо! Проклятое кликовое мышление! Психология мегаполисов, потребления и хлама в голове. А тут такое откровение!

Я рыдала и рыдала, а в сердце теплело. Возможно, потому что ни с кем из моих близких так открыто я и не говорила, а они со мной тем более, словно откровенность была не принята, как дурной тон и завтрак в трусах.

Вдруг с улицы донеслось разноголосое:

— Мила! Мыыла! — кажется, это была Марина из сельмага.

— Тётя Милена! Мы к вам играть! Тётя Милена! Милееена! — детские голоса наперебой.

Чёрт, хоть уходи огородами!

У запертой двери что-то зашурудилось, зашуршало. Затем мяукнуло. Я мигом прекратила плакать и затаилась в прохладном, сыроватом своём жилище со свежим запахом побелки. Кто-то походил под окнами, позаглядывал. Постучал по стеклу, поскрёбся.

Тщетно! У меня не приёмный день. Я вспомнила про мобильник и, как шпион, молниеносно достала его из кармана и перевела в беззвучный режим. Вовремя, там как раз высветился номер директрисы. Затем Томы.

И для вас меня нет дома. Все в сад! Я с бабушкой разговариваю троюродной. Через письмо, но в первый раз по-человечески.

Наконец, всё снова стихло, и я поднесла письмо к глазам. Перечитала заново. Это неловкое признание в любви, о котором не написал бы Пушкин, которое не вписывалось ни в какие рамки, в романтические статусы в соцсетях и видео о чувствах, которые принято снимать к свадьбам, оно было настолько искренним, что я вся покрылась мурашками. Взглянула на последний абзац.

«В общем, хату велю сразу не продавать, а поторговаться на радость мне (уж не знаю откуда смотреть буду, сверху или снизу, куда пошлют, то и ладно…) и соседу Владимиру Георгиевичу. Как говорится, в завещании можно и щёки надуть, чем и пользуюсь (нет, точно в рай меня не примут), но завещаю угостить Владимира Георгиевича чаем хотя бы три раза. А потом можно уже и принять его условия, если решишь. Все равно тута, Миля, делать тебе нечего, ты городская, красивая, не наша птица. Только если понравится тебе говорить с Владимир Георгиевичем или подольше познакомиться, имей в виду, что я совсем не против. Наоборот, я за. Одинокий он. Хороший. А я помру…»

Я снова всхлипнула и закусила губу, не понимая, как я могла не видеть этих слов и фраз при первом прочтении. В завершении этой части жирным была выведена такая фраза:

«Перечитай легенду про хана сызнова. Перечитала? Забудь! Ерунда все это! Дурь. Для кого и от Мурзика радости больше, кому от брата, кому от свата, а лучше, чтобы от мужа. Но сердцу виднее, кто важен.».

Я вытерла глаза, высморкалась и затихла, переваривая прочитанное.

Выходит, теперь мне надо с ним обязательно встретиться? Напоить Владимира чаем? Три раза? Ура!

И внезапно для себя я улыбнулась.