Глава 24

Милена

Владимир посмотрел на часы и сказал:

— Синий час вот-вот закончится, впереди золотой. Это очень красиво.

— Синий час? — удивилась я, следуя за ним в медленно светлеющей темноте.

Чупа-чупс вёл меня в гору, подавал руку, подтягивал и поддерживал — подниматься с ним и в кроссовках было совсем легко.

— Да. Так называют время перед рассветом.

— Интересно.

Владимир удовлетворённо кивнул и даже улыбнулся. Кажется, словно «интересно» для него ключевое, — подумала я в тот момент, когда мы взобрались на холм. Мы ещё не взлетели, а у меня уже появилось чувство парения — возможно, всего лишь предвкушение приключения, смешанное с пузырьками страха перед неизвестностью. Я взглянула на Владимира, остановившегося возле меня на верхней точке оврага: мужественный профиль красиво вырисовывался на фоне сереющего неба. Казалось, будто всё действительно принадлежит ему: Маломишкино, железная дорога, речка и степи к югу, — феодал. Я невольно сравнила Владимира с Дэном, тот даже на краю Мон Блана не выглядел так величественно и при этом совершенно естественно.

— Ты выбрал это место для постройки замка, чтобы возвышаться на всеми? — спросила я.

— Тут просто хороший вид.

— Вид и в самом деле замечательный.

Владимир взглянул на восток и взял меня за руку.

— Идём.

От его прикосновения я вновь почувствовала мурашки. Он тоже задержал взгляд на мне, будто удивившись чему-то. Странное дело, не нужно было ни слов, ни действий, можно было просто замереть рядом, чтобы стало хорошо. Неужели так действует природа?

— У меня всего час, — вдруг вспомнила я о том, что не стоит растекаться, как масло, потому что он так сказал. К тому же «царь-пушка», которая пока спит спокойно, скоро явится стряпать сырники для любимого Бабовоза. Стоило поторопиться, чтобы пока не бросаться с головой в явную эскалацию конфликта. По крайней мере, не сегодня.

— Успеем, — ответил Владимир.

* * *

Белый самолёт ждал нас, подсвеченный фонарём, чистый, блестящий, новенький, как экспонат на выставке. Я думала, что мы сразу сядем в кабину, но Владимир вдруг сделал странное. Он отошёл к железному шкафчику и достал оттуда… игрушечный самолётик.

Я изумлённо моргнула:

— Это нам сейчас полетать? А в большой сесть можно будет, когда вырастем?

Он взглянул на меня, как на идиотку, и сказал:

— Нет, всё по-взрослому. Это называется на жаргоне пилотов «пеший по-лётному». Смотри — макет близлежащей местности.

Я приблизилась. И правда, то, что издалека напоминало небрежно брошенную на ящики зелёную хламиду, при ближайшем рассмотрении оказалось мини-копией возвышенностей, оврагов, степи и двух извилистых речек из фольги.

— Ого! — выдохнула я, рассматривая игрушечную деревню и крошечные поля. Всё было очень точно скопировано. Да он педант!

— Любой пилот, даже военный лётчик-истребитель, перед вылетом прорабатывает маршрут и траекторию полёта, — пояснил без тени шутливости Владимир. — Это золотой “must”.

— Я думала, мы просто покатаемся.

— Покатаемся, — серьёзно сказал Чупа-чупс Мессершмиттович. — Но при любом вылете я должен понимать, что делаю. Гляди: вот взлётная полоса, отрыв. Пролетим в направлении юго-запада. Первый разворот к югу на тридцать градусов. Пролетаем над рекой Аксай. Второй разворот на восток. Летим прямо. Третий разворот. Дон. Затем над рекой до Маныча. Разворот и летим обратно. Уложимся в час. С запасом.

Он водил самолётиком над крошечными холмами, как мальчишка, разве что жужжать не начал — выглядело забавно.

— И мне, что ли, так прорабатывать мероприятия? — закусив губу, чтобы не рассмеяться, пробормотала я. — Только с куколками.

— Не помешало бы. Чтобы никто непредсказуемо не полез в драку, пока конкурсы не закончились, или не пил виски вместо сельдерея, — съязвил Чупа-чупс.

— Вот не надо по больному, — поджала губы я.

— А это больное? — изогнул бровь он. — Я думал, так и было задумано. Вполне в твоём характере: нефтяников обратить в секту ЗОЖ, деревенских приучить к играм американских студентов. Ты проводишь эксперимент, надеясь, что от стресса твои заказчики поумнеют?

— Не угадал! — насупилась я. — И вообще твои инсталляции в моём деле не помогут. Люди куда более непредсказуемы, чем самолёты.

— Не сердись, я пошутил. Двух одинаковых полётов тоже не бывает, — улыбнулся Владимир

и отошёл к своему крылатому транспорту, словно вылетевшему с открытки для мальчиков. Раскрыл дверцу: — Прошу!

* * *

Салон миниатюрной Цессны оказался довольно удобным: с ковриком на полу, обтянутый светлой кожей, с мягкой обивкой винно-красных кресел. Я села в кресло второго пилота, не до конца веря в то, что решилась на это. Осмотрелась, потрогала пальцем чёрную, выдраенную до блеска приборную панель, похожий на джойстик с ушками руль.

— Ну как? — спросил Владимир.

— Не Мерседес, но вполне… — кивнула я.

— Тогда пристегните ремни, мисс, — с подчёркнутой торжественностью заявил он. — Наш авиалайнер готов к взлёту. — И указал на висящие с моей стороны наушники. — Надень.

— Я лучше без них… — сказала я, подозревая, что в таких внушительных приспособлениях на моей не слишком большой голове я буду похожа на Чебурашку. Мой пилот обхохочется и точно станет одноразовым. — Спасибо, не надо.

Но Чупа-чупс оказался настойчивым, надел наушники на меня сам, заявив:

— У Цессны неплохая звукоизоляция, но всё равно лучше не орать друг другу при разговоре. Не люблю орать.

Я мысленно добавила ещё одно «не люблю» в его копилку на случай, если вдруг это ванильное перемирие закончится, и мы продолжим боевые действия. Не то, чтобы я собиралась, но урок с Дэном раз и навсегда отучил меня считать, что отношения могут двигаться только в позитивном направлении и вообще являются чем-то неизменным. Статус «люблю навсегда» может в одночасье поменяться на «всё сложно», читай между строк «ненавижу» и «чтоб ты провалился, гад». Гранату за пазухой я прятать не планирую, однако больше меня никто не заманит сказочками о стабильности.

— Милена, всё нормально? — обеспокоился Владимир.

Надеюсь, на моём лице не отразилось и половины того, что я думаю. Я робко улыбнулась:

— Немного побаиваюсь. На таких самолётах ещё не приходилось летать.

— Эта малышка очень надёжная и покладистая, — с необычной ласковостью провёл Владимир ладонью по панели управления. — Только штурвал не трогай.

— А ты вообще никогда летать не боишься? — полюбопытствовала я.

Он поджал губы.

— Всегда. Боюсь.

— Ой…

Я широко раскрыла глаза, а он рассмеялся:

— Боюсь, что тебе не понравится, хотя это маловероятно.

— А-а-а, — потянула я и как следует пристегнулась.

— Всё будет хорошо. Ведь я взял за тебя ответственность, — уверенно сказал он.

Лицо его при этом стало настолько героическим, что мне снова вспомнился фильм «В бой идут одни старики», и я почувствовала себя Родиной, за которую, если что, фашистам надают по ушам из гашетки полную обойму. Приятное, скажу я вам, чувство! Жаль, что воображаемое…

Убедившись, что мой ремень безопасности пристёгнут нормально, и проверив работу наушников, Владимир кивнул, и его будто не стало. Он полностью сосредоточился на приборной панели, сконцентрированный и потрясающе гармоничный в своей лётной куртке, очках и наушниках. Что-то покрутил, что-то посмотрел, прислушался. Неслышно проговорил ему одному известные «заклинания» одними губами.

Сквозь массивные наушники я услышала рёв проснувшегося двигателя. За лобовым стеклом ожили лопасти винта, и моё сердце забилось взволнованно.

Немного подождав, Владимир вырулил на взлётную полосу из ангара и остановился. Небо уже посерело на востоке, но оставалось сизым на западе. Перед нами мистической дорожкой загорелись голубым неоном огни.

— Ничего себе! — вырвалось у меня. — Кто их включил?

— Автоматика, — ответил Владимир и опять сконцентрировался не на мне, а на машине в своих руках.

Я смотрела то на его крупные, очень мужские кисти с «умными» пальцами, то на светящуюся зелёными, красными, жёлтыми огоньками приборную панель, то вперёд, и мне стало немного не по себе. В больших авиалайнерах всё иначе: просто откидываешься назад, включаешь музыку в наушниках и… Словно угадав мои мысли, Владимир нажал на кнопку, и в мои уши полилась парящая электронная музыка. Я с удивлением взглянула на него, а он видел только взлётную полосу перед собой. Наверное, это хорошо…

Вдох. Утробный рёв. Мы сорвались с места и понеслись по асфальтовой полосе. Несколько мгновений, и я увидела на спидометре, что мы набрали сто пятьдесят километров в час. Совсем рядом сверкнули выставленные по обе стороны полоски из нескольких прожекторов. Прежде чем я успела понять, что это, в моём сердце и во всём теле ухнуло, и с ощутимым толчком железная машина оторвалась от земли. Владимир потянул штурвал на себя. Самолёт загудел громче. У меня заложило уши — я сглотнула, глядя, как тёмные травы, полоска асфальта, затушёванные будто синим грифелем кусты ужасно быстро удаляются от нас.

Нас ощутимо тряхнуло, самолёт задрожал. Ой…

По моим рукам пробежали мурашки, я вцепилась в поручень, следя за убегающей от нас земной поверхностью.

— Болтанка. Всё в порядке, — пояснил Владимир.

Мне казалось, что ничего не в порядке, но я кивнула. И, как заворожённая, продолжила смотреть то вверх, то вниз — через большое боковое стекло, дыша через раз и понимая, что совсем немного металла, пластика и стекла отделяют нас от неизбежно увеличивающейся высоты. От этой мысли захватило дух, но я и не подумала закрыть глаза — наоборот, боялась пропустить каждую деталь, каждый штрих происходящего. Было так страшно! Но… потрясающе!

И вдруг мы перестали набирать высоту, совсем немного не добравшись до асфальтового цвета рваных, размазанных длинными перьями в сереющем небе облаков, и пошли на разворот влево. Меня вдавило в кресло. Я глянула на моего пилота, тот был железобетонно спокоен. Во вкрадчиво нарастающую электронную музыку, перетекающую эхом из одного наушника в другой, внедрился бесстрастный голос Владимира:

— Наша высота триста метров. Зона G для малой авиации. Выше нельзя.

— Эмм… всегда думала, что зона G — немного другое, но это тоже… впечатляет! Очень!!! — ляпнула я с придыханием.

На самом деле я очень сдерживалась, чтобы не заорать, как помешанная: «Вау! Чёрт! Охренеть! Мы взлетели! Мы не разбились!!! Будем жить!!!!» и издать сумасшедший визг на ультразвуке. Но мой пилот сказал, что не любит орущих, так что я воздержалась. Вдруг от шока выпустит штурвал, и мы все умрём…

Я поёрзала в кресле и снова взглянула на Владимира. Тот улыбнулся краешком губ. Как ему удается сохранять спокойствие, когда я едва не взрываюсь от эмоций?!

Я оглянулась назад, разглядела крошечный замок, контуром вырисовывающийся на холме. В тени возвышенности моего домика уже было не видно.

— Начинается, — ровно сказал Владимир, завершив разворот. — В небо смотри.

Я послушалась и, вытянув шею, оказалась в первом ряду грандиозного представления. Светлеющая полоска на горизонте между небом и землёй, как по волшебству, напитывалась цветом. Лимонным, пастельно-жёлтым, персиковым, оранжевым. А небо выше медленно наливалось голубым, словно художник задумчиво менял тона палитры.

И вдруг света стало больше. Гонимые ветром облака окрасились розовым, словно никогда и не были серыми перьями, разлетевшимися в вышине. А те, что на востоке, зазолотились.

Мы летели к ним!

Несколько вздохов спустя показалось, что далеко за горизонтом кто-то могучий разжёг костёр. Он был видим сначала одним лишь краешком. Но затем больше, и больше, и больше, словно дышал воздухом в одном ритме со мной… И вот огненная плазма, живая, величественная в манифестации всей своей непостижимой силы, выплыла из-за горизонта. Какой огромный сияющий шар!

Тьма полей превратилась в травяной бархат. Облака побелели и, меняя формы, продолжили доверчиво, как барашки стадами, лететь навстречу солнцу, которое могло их растопить.

— Вау! — всё-таки вырвалось у меня.

— Теперь ты понимаешь, почему не бывает двух одинаковых полётов. Одинакового неба. Ветра. Облака. Всё меняется.

— Да-а… Очень красиво! Спасибо тебе!

Я отвела глаза от восхода и посмотрела на освещенного лучами Владимира. Он тоже преобразился, несмотря на видимое спокойствие, твёрдую посадку и руки, по-прежнему сжимающие штурвал. К героизму в лице прибавилась мягкость, что-то неописуемо мальчишеское. Наверное, радость! Или даже восторг? Жаль, глаз было не видно за лётными очками!

— Спасибо! — повторила я. — Потрясающее зрелище!!!

Он ничего не сказал, просто улыбнулся и пошёл на обещанный второй разворот. Мы направились к югу. Мимо извилистой, подсвеченной золотом речушки, полей, расчерченных неровными квадратами, степей…

Самолёт опять затрясло.

— Болтанка? — с опаской спросила я.

Володя кивнул.

— Это, правда, не опасно?

— Нет. Термические слои меняются, приходят извне. Просто земля дышит.

— В смысле «дышит»? — поразилась я.

— Весна. На месте пашни почва выделяет испарения явственней. Но и над степью чувствуется, насколько она живая.

— О! — только и смогла произнести я, ошеломлённая сегодняшними открытиями: солнце дышит; земля дышит. Одним со мной воздухом. Одним пространством. Неужели всё на самом деле живое?!

Я задержала вдох, чтобы впитать до конца это знание. Это чувство, не поддающееся уму.

Расхотелось говорить. А Володя и не порывался, он выключил музыку.

Мы просто летели. Над зеленью оврагов. Над полями. Над крошечными синими вкраплениями озёр и ручейков. Над радующимся новому утру раздольем невозделанных степей. И, наконец, над просторной зеленовато-серебряной гладью, подёрнутой золотыми отблесками. Дон.

Моё ощущение тела изменилось, когда мы летели высоко над водой, заставив почувствовать, что и река… дышит. Изумление вспыхивало восторгом, тот перетекал в задумчивость, а затем как белая лодочка, рассекающая под нами гладь реки, в душу врывалось восхищение. Оно разлеталось волнами дальше моих контуров, словно не ограниченное телом.

Я не могла вымолвить ни слова. Обычно я считаю это невежливым — молчать, если меня куда-то пригласили. Но сейчас мурашки по телу, а с ними чистые, ничем не запятнанные эмоции, радость присутствия, граничащая с эйфорией, выбросили всё ненужное из моей головы. И Володя молчал. Только Цессна разговаривала гулом двигателя.

Мы развернулись, как он и обещал, над синими озёрами и полетели обратно. Втроём: он, я и Цессна.

Сейчас мы владели всем, что расстилалось под нами, и одновременно ничем, оставаясь частицей мира и света над ним, от которого немыслимо расширялось сердце.

* * *

Самолёт соприкоснулся с землёй и прокатился обратно, постепенно снижая скорость. Золотой час окончился, и вместе с ним сказка. Володя, не отвлекаясь ни на секунду, вёл Цессну по взлётной полосе к ангару. Картинки перед лобовым стеклом замедлились. Двигатель перестал гудеть. Винт по инерции прокрутил ещё несколько раз, обретая реальную форму вытянутых серпов, и остановился.

Володя опустил на шею наушники. Я тоже. Он снял очки. И я. Мы посмотрели друг на друга. Кажется, не глазами, а сердцем. И неожиданно во всём моём существе сложились ясные, чистые, как небо, слова:

«Я тебя люблю!»