ГЛАВА XIV. СЕСТРИНСКАЯ ЛЮБОВЬ

Беги-беги, художница… Далеко не убежишь. А вечно бегать не сможешь. Он все равно выследит. Найдет, придет за ней и накажет… Чтобы знала, что бесполезно пытаться скрыться от него. Глупо и бессмысленно. Давид следил за тем, как Аня исчезает в ванной, и чувствовал расползающийся по телу голод. Он опять был ею отравлен. И не существовало никакого противоядия. Даже мысль о другой женщине вызывала отвращение. А когда увидел ее, мечущуюся по подушке, бледную, с покрытой испариной кожей, едва мог дышать от страха. Тошнотворный запах гари, который до сих пор иногда преследует его в кошмарах, черные подпалины, и в центре всего этого ужаса — Анна. У него даже руки начали трястись. Волк рвался наружу, уверенный, что только он сможет ее защитить. Он, как бешеный, завывал в голове, надеясь, что сможет разбудить Аню. А потом она сказала, что видела его во сне. Его прошлое, черт возьми! Она ведь не могла знать… Никто не знал. Он не говорил никому. Она может находиться в доме шаманки и чувствует там себя прекрасно. Она слышит голоса, которые больше не слышит никто. Она увидела сон из его прошлого. Она не Ведающая тайны. Не должна ею быть. Она просто обычная женщина. Случайно оказалась в Крельске. Все остальное — лишь глупые совпадения. И все-таки в глубине души он допускал малую вероятность того, что Аня может оказаться шаманкой. Но пока он не знает точно, должен уложить ее в кровать. А иначе потом он не будет иметь даже шанса к ней прикоснуться — связь шаманки и вожака всегда плохо заканчивалась. Такой союз был проклят. Давид вдруг понял, о чем думает и тихо выругался. Какой еще союз?! Ему нужен от нее всего лишь секс.

Наконец шум воды в ванной стих. Едва слышное шуршание прошло по нервам наждаком. Скорее всего сейчас Аня касалась полотенцем свей нежной кожи, растирая ее до алых отметин. На ней должны были остаться его отметки: покраснения, синяки, следы зубов, укусы. Плевать, что ей снилось, кто она и сколько мужиков поимели ее до него. Теперь она будет принадлежать только ему.

Давид осторожно нажал на ручку, отворяя дверь. Его обдало влажным теплым паром и чуть древесным запахом мыла. Его мыла. То, что теперь она пахнет им, начисто сносит крышу. Аня стояла к нему боком, замотавшись в широкое полотенце и расчесывая у зеркала мокрые волосы. От воды они приобрели невероятный оттенок красной меди. Ее кожа перламутрово сияла, на плечах блестели капельки воды. К чертям все! Если она опять ему откажет, то он просто изнасилует ее. Лишь бы избавиться от дрожи во всем теле. От желания обладать ею сводило мышцы. Боль в паху стала невыносимой. Кровь била в виски, шумела в ушах. Даже дышать стало тяжело. Давид вошел в ванную и громко захлопнул дверь. Аня испуганно обернулась. Руки тут же метнулись к полотенцу, вцепились в края, стягивая на груди. Влажные пряди облепили плечи и шею. Какого хрена она его так возбуждает?! Дикая красота, сводящий с ума запах. Он хотел слышать ее стоны. Крики! Чтобы она, срывая связки, орала его имя и умоляла трахать ее во все отверстия.

— Выйди! — Ее голос хрипел, посылая по его телу мучительные импульсы.

Он может кончить, лишь слушая ее.

— Это мой офис, и я могу находиться везде, где захочу.

— Здесь ты находиться не можешь.

— Именно здесь могу, хочу и буду. — Он не смог сдержать улыбку.

Судя по испуганному выражению на лице Ани, улыбка вышла жуткой. Да и похер!

— Немедленно выйди. Я… буду кричать.

Боже, она хоть сама понимает, насколько глупо это звучит? Давид усмехнулся. Да, кажется, понимает. Потому что пытается незаметно отодвинуться от него, потому что бросает испуганные взгляды на дверь.

— Кричи. И погромче. Чтобы все знали, что я тебя здесь трахаю.

На ее щеках появился алый румянец, расползаясь по шее и груди. И сердце, — он слышал — застучало быстрее. С паром смешался едва уловимый аромат винограда. Теперь он знал, что это значит.

— Ты чокнутый!

— Возможно. Но я чувствую твой запах. Тебе этого не скрыть. Уже течешь?

Аня сглотнула, и он проследил за этим движением, чувствуя, как сжимаются яйца от желания кончить. Она сведет его с ума. И так довела до помешательства. Отступив еще на шаг, резко бросила:

— Нет!

Давид снова улыбнулся:

— Тогда скоро будешь.

Он рванулся к ней, преодолевая разделяющие их метры с нечеловеческой скоростью. Подхватив Аню за талию, усадил на столешницу и выдернул из стиснутых кулаков полотенце. Бл*дь! Теперь он точно кончит в штаны. От вида нежной кожи во рту выделяется слюна. Хочется пометить ее своими пальцами, губами, зубами. Он начнет с груди. Давид хотел видеть, как она подпрыгивает, пока Аня сама будет себя трахать на его члене. И ей, черт возьми, это понравится! Он развел в стороны ее бедра, устраиваясь между стройных ног, нагнулся и вобрал в рот сосок. Господи, ее вкус… В голове не осталось ни одной здравой мысли. Он и впрямь ощутил себя диким животным, одержимым лишь одним инстинктом. Наконец он нашел свою самку, и теперь не выпустит из рук, пока не пометит зубами и членом. Она будет пахнуть, как он, пахнуть им. Он кончит в ее узкое влагалище, в ее попку, в ее рот, ей на грудь и на живот. Она будет покрыта его спермой — его запахом, его укусами. Только его и ничья больше. Давид втягивал в рот мягкий сосок, пока тот не стал тверже. Анины пальцы опустились на его плечи, опаляя долгожданным прикосновением, потом скользнули по шее, вцепились в волосы. Да, вот так, пусть держится за него. Давид выпустил изо рта сосок и сжал влажную вершинку, сдавливая и оттягивая пальцами. Пока он не набух и не покраснел. Царапая зубами ее шею, с трудом соображая, спросил:

— Так? Или сильнее?

Он хотел довести ее до того же помешательства, от которого страдал сам. И угодить ей… Проклятье! Он хотел быть лучшим из тех, кого она к себе подпускала. Чтобы ни с кем так, как с ним. До безумия. До синяков. До боли. И она наконец ответила:

— Сильнее… Еще чуть-чуть…

Давид посмотрел ей в глаза и сильнее сдавил тугой сосок, покрутил из стороны в сторону, с трудом себя сдерживая, чтобы не наброситься на Аню. Ее взгляд затягивал, как зыбучий песок. Давиду хотелось раствориться в ней, стать неотделимой ее частью. Вбиваться в горячую глубину до синяков на их бедрах. Он прижался к Аниному рту, остервенело кусая ее губы и тут же зализывая ранки. Он уже не мог контролировать волчье рычание, рвущееся наружу. Аня ответила ему тихими протяжными стонами, прижимаясь грудью к его груди. Давид с трудом выпустил ее из рук и принялся срывать с себя рубашку, одержимый жаждой ощутить ее тело голой кожей. Аня снова застонала, когда он оторвался от ее губ.

— Куда ты?

Боже, ее голос…

— Разденусь.

Давид дернул в стороны полы рубашки, не найдя терпения расстегивать десяток пуговиц. Он не успел стащить ее с плеч, когда Аня притянула к себе, проводя языком по его губам. Это стало последней каплей. Больше он не выдержит. Давид сильнее развел в стороны ее бедра, устраиваясь между Аниных ног. Он еще раз ущипнул ее за сосок, оставив верхушку болезненно покрасневшей и твердой. До сумасшествия возбуждающее зрелище. Давид упал на колени, заставляя Аню согнуть ноги и упереться одной о столешницу, а вторую поставить ему на плечо. Аромат винограда и ее возбуждения окончательно поработил. Теперь он не сможет без этого. Закрыв глаза, Давид вдыхал, запоминая ее запах, чтобы найти Аню среди тысяч. Но ему нужно было еще кое-что. Он открыл глаза. Бл*дь! Член начал болезненно пульсировать от желания вбиться в нее по самые яйца. Ему это необходимо. Ее нежные складки набухли и немного блестели от смазки. Но этого было слишком мало. Давид хотел, чтобы Аня текла, чтобы столешница под ней была покрыта теплой влагой, которую он потом слижет. Темно-рыжий треугольник волос стал еще одним искушением. Давид понял, что одержим новой навязчивой идеей: кончить именно на него, чтобы сперма покрывала мягкие волоски. Но сначала он возьмет то, чего Аня его так долго лишала. Разведя в стороны внутренние складки, Давид наклонился и лизнул нежную плоть. Черт! Без ежедневной дозы ее потрясающего вкуса он просто сдохнет. Сорвавшись, он прижался ртом к горячему лону, обхватывая губами складки, посасывая их и оттягивая. Больше! Языком углубился в тесное отверстие, слушая Анины стоны, которые становились все громче. Она будет кричать, кончая у его рта. Раскрыв ее еще шире, Давид прижался языком к набухшему клитору. Аня всхлипнула и несмело потерлась о его губы. Вот так, да… Оторвавшись от нее лишь на секунду, Давид прорычал:

— Как?

Глаза Ани были прикрыта, на щеках — лихорадочный румянец, а на коже — капельки испарины. Он слижет каждую. Она откинула с его лба волосы, посылая электрический разряд по позвоночнику.

— Что? — Хриплый голос был лучшим, что он когда-либо слышал.

Теряя терпение, Давид снова спросил:

— Как ты любишь? Быстрее? Медленнее?

— Я не знаю… — Она откинула назад голову, обнажая горло, безотчетно подчиняясь ему. — Просто продолжай. Не останавливайся…

Только это и надо было услышать. Не зная, сколько еще сможет продержаться и не кончить, Давид снова наклонился. Раскрыв скользкие горячие малые губы, опять коснулся языком клитора, обводя набухший узелок по кругу, а потом надавливая. То сильнее, то едва касаясь. В какой-то момент Аня начала тереться о его губы, и Давид почувствовал, как давление скапливается в основании члена, устремляется вверх, почти разрывая головку. Он весь уже покрылся потом от попыток содержаться. Но Анины стоны и движения только сильнее толкали за черту. Давид вошел в узкое отверстие двумя пальцами, продолжая языком ласкать клитор и втягивать в рот малые губы. Аня тихо вскрикнула. Вот, что ей было нужно. Он начал быстрее двигать пальцами, растягивая тугие влажные стенки изнутри. Она была чертовски тесной. Идеальной. Давид уже знал, что войти в нее будет трудно и больно. Почти адски мучительно. Так, как ему всегда хотелось. Как было нужно. Он потирал языком тугой скользкий клитор, все быстрее двигая пальцами. На каждое движение Аня отвечала протяжными хриплыми стонами. Задевая губами ее складки, Давид прорычал:

— Потрахай себя на моей руке. Давай…

Аня подчинилась. Боже, как к этому легко привыкнуть — к ее послушному выполнению любого его приказа. Она начала двигаться. Плавно и неспешно. Подаваясь ему навстречу, она стала насаживаться на его пальцы, отпустила его волосы и сжала ладонью свою грудь. Давид почувствовал, как из члена потекла смазка. Черт, он не успеет.

— Быстрее!

Аня снова подчинилась. Она увеличила скорость, безошибочной подстраиваясь под темп его руки, а Давид с ожесточением начал вбивать пальцы в ее тугое влагалище. На каждое движение Аня вскрикивала все громче. Слизывая уже безостановочно текущую из ее лона смазку, Давид почувствовал, как Анины мышцы сжимают его пальцы. С такой силой, что он с трудом вошел в нее еще раз. Что же будет, когда он трахнет ее членом?! Аня задрожала, продолжая рвано двигаться на его пальцах. Давид отодвинулся, слизывая с губ горячую влагу, другой рукой пытаясь расстегнуть ремень брюк. Их взгляды встретились. Аня закусила губу и тяжело прошептала:

— Больше не могу…

Давид вынул пальцы, и не отводя глаз от ее лица медленно облизал их, собирая каждую драгоценную каплю. Аня прикоснулась к его ладони, помогая расстегнуть ремень. Она быстро разобралась с пуговицей. «Молния» царапнула натянутые нервы. Сколько он еще так выдержит? Ему даже не удалось полностью стянуть брюки с бельем. Они остались где-то на бедрах. И пусть. Только бы быстрее оказаться в Ане. Ворваться в ее тело, вдалбливаться до темноты перед глазами, которая уже начала подкатывать. Чужой громкий голос из-за двери ворвался в мозг раскаленными железными гвоздями:

— Давид Александрович!

Только не сейчас! Единственное, что смог из себя выдавить:

— Вон!

Пальцы Ани коснулись члена. Давид сжал зубы.

— Это… Срочно!

Твою ж мать! Он разорвет Диме глотку. Стук в дверь стал последней каплей.

— Убирайся!

— Это очень срочно, Давид Александрович! Я бы не стал… Вас тревожить… если бы…

Остальные слова потонули в бесконечности. Он слышал какие-то обрывки, и они жутко бесили. Но Аня… То, что она делала… Ее пальца сжали основание члена, не давая ему кончить раньше времени.

— Тебе придется выйти…

— Я знаю…

— Мы не успеем…

— Знаю!..

— Но я могла бы…

Она не договорила. Просто скользнула вниз, опускаясь на колени между его ног. Давид даже не успел ничего сообразить. Она приблизилась и скользнула языком по стволу. От основания до покрасневшей набухшей головки. Давид зарычал и оперся обеими руками о столешницу, боясь, что не выдержит. Обхватив губами головку, Аня надавила кончиком языка на крошечное отверстие и тут же сжала основание.

— Давид Александрович! Правда, это срочно…

Аня всосала головку в рот и с тихим хлопком выпустила. От ее губ к члену потянулась белая ниточка смазки. Господи… Давид толкнулся бедрами вперед. Другой рукой она нежно сжала его мошонку, и он не смог сдержать еще одного стона. А потом… Словно издеваясь над ним, Аня снова обхватила губами головку, заскользив ладонью по важному стволу. Ее движения начали расплываться перед глазами, сливая в одно пятно. Потеряв контроль, Давид долбился в ее руку, с трудом дыша. Их смешавшиеся ароматы лишали разума и силы воли. Давление в члене стало непереносимым. Анины губы, жадно обхватывающие головку. Ее рука, жестко надрачивающая член. И сам ее вид, на коленях, у его ног. Давид зарычал, вколачивая член в ее ладонь. Сперма хлынула потоком, брызгая ей на губы, щеки, подбородок. Аня слизывала его смазку, издавая сводящие с ума стоны. Сжав зубы, Давид кончал, чувствуя, что с ней это может длиться бесконечно. Каждый мускул в теле был напряжен. Каждый нерв — оголенный провод. Его словно сводило судорогами. Аня замедляла движения руки, но не выпускала его из ладони, пока из головки не вырвались последние капли.

— Давид Александрович… Тут служба безопасности… и…

С трудом дыша, Давид наблюдал за Аней. Она торопливо облизывала его член, собирая языком всю смазку. Ее покрытые спермой губы теперь будут сниться ему каждую ночь. Насколько хватит этого потрясающего оргазма, лучшего в его жизни, прежде чем он снова возбудится и захочет ее? Аня поднялась с колен, скользнув вдоль его тела, потираясь о его мокрую от пота кожу. Она прижалась к нему грудью и тихо шепнула:

— Иди. — Провела языком по губам, слизывая его сперму.

Давид не удержался и впился в ее рот диким жадным поцелуем. Их вкусы были на языках друг друга, смешиваясь в один, единственно правильный и необходимый.

— Я вернусь. — Он убрал прилипшую к щеке прядь ее волос, тоже испачканную спермой.

Черт! Она невероятная.

— Я знаю. — Аня легонько оттолкнула его. — Тебя уже ждут. Мне нужно принять душ.

Давид покачал головой:

— Останься так.

Аня опустила глаза, на щеках снова появился румянец. Она подхватила полотенце со столешнице и обмотала вокруг груди. Только сейчас Давид заметил фиолетовые синяки на ее предплечье — отпечаток ладони. И он совершенно точно знал, что это не его ладонь. Он схватил ее за локоть:

— Кто это сделал?

Аня отвернулась, сжав губы и моментально закрываясь от него. Давид не выдержал и почти по-звериному рыкнул:

— Кто?

— Ты сам приказал!

Дима ведь рассказал, как она пыталась сбежать, и Антон ее остановил.

— Антон?

— Тебя уже заждались!

Он с трудом натянул белье и брюки. После сумасшедшего оргазма стоять удавалось с большим трудом. Аня же продолжала ему сопротивляться.

— Давид Александрович!

Он открыл кран и сунул голову под ледяную воду. Умылся в наивной попытке хоть немного привести в порядок мозги. Стало только хуже. Пусто и страшно без Аниного жара. Как будто из него вырвали что-то важное.

Дернув на плечи мокрую рубашку, Давид подождал, пока Аня скроется в душевой, и открыл дверь. Дима тут же отскочил назад.

— Давид Александрович, дело серьезное. Я бы не стал…

— Закрой рот и ни звука!

Давид ударил рукой по стенке гардероба, и едва та успел отъехать в сторону, сорвал с вешалки первую попавшуюся рубашку. От него не укрылось, как Дима втянул носом воздух и практически побагровел. Мысль о том, что он сейчас вдыхает Анин запах, привела в бешенство.

— Вон отсюда!

Волк бесновался внутри, желая вернуться к Ане, погрузиться в ее тепло, зализать синяки и оставить по всему телу укусы-метки. Она принадлежит ему! Прислушиваясь к шуму воды, Давид не мог избавиться от новой череды фантазий. С трудом переодевшись, он подошел к двери в ванную и прижался к ней лбом. Их с Аней ароматы соединились в возбуждающую смесь, которая, он точно знал, теперь навечно останется под кожей. Для него не будет теперь ничего более желанного. А каждый день без этого запаха превратится в пытку. Понимание пришло так просто и спокойной, что по коже даже пробежал холодок. Теперь они с Аней связаны самой крепкой связью из всех возможных. Это то, что не объяснить словами и не перевести ни на один язык. Это просто есть. И ему придется как-то жить с этой связью, потому что без нее ни сейчас, ни после смерти покоя не будет.

Царапнув в бессилии ногтями по дереву, Давид вошел в свой кабинет. Дима и Антон сразу же вытянулись по струнке. При виде последнего Давид ощутил давно забытую жажду убийства. По коже прошла дрожь — волк желал вырваться на свободу и разделаться с врагом. Размахнувшись, Давид наотмашь ударил Антона по лицу, с удовольствием вслушиваясь в треск костей и бульканье крови.

— Я говорил не прикасаться к ней.

Антон не удержался на ногах и упал на пол, зажимая окровавленное лицо. Малая расплата за синяки на теле его женщины. Его?! Потом. Он разберется с этим потом. Усевшись в кресло, Давид спросил:

— Ну?

Кое-как поднявшись на ноги, Антон просипел:

— Богдан приехал в Питер.

Твою ж мать! Появление этого хитрого мудака не сулит ничего хорошего.

Испачканными в крови пальцами Антон потянулся к папке, пытаясь вытянуть из нее какие-то листы. Давид нахмурился:

— Говори так!

— Прилетел сегодня в четыре утра. С собой взял охрану — десять человек, шаманку и дочь.

Еще хуже.

— Остановились, где и всегда. Двадцать минут назад Богдан звонил Юлии Александровне. Запись звонка имеется.

А вот это уже совсем никуда. Что бы Богдан ни задумал, готовиться нужно к худшему. Давид кивнул:

— Давай сюда.

Антон положил телефон на стол, включая запись. Сальный голос старого вожака потек из динамика:

— Здравствуй, моя радость. Какие новости?

— Он меня выгнал! — Давид слишком хорошо знал Юлю, чтобы понять: она в бешенстве.

— Кто и откуда?

— Не придуривайтесь, что не понимаете! Давид! Выставил из Крельска. Я в Питере.

— Уважительнее, дорогая. Я тебе не братец — мигом оторву твою прелестную головку. А что наш знакомый?

— Остался в Крельске.

— А стая? Они недовольны? Возмущаются?

Давид даже мог расслышать сердитое Юлино сопение.

— Все тихо… Я не знаю как, но…

— Но что? — Угрожающие интонации Богдана вызвали в Давиде инстинкт защитника. Какой бы Юля ни была, он должен был ее защитить.

Пока не услышал…

— Он оставил тело на самом видном месте! Но оно куда-то исчезло. А потом Давид заставил меня уехать. Я не знаю, что там происходит.

— И что, не осталось никого, кто может тебе рассказать последние деревенские сплетни?

— Есть одна дура, но она не берет трубку. — Юля вдруг начала хныкать. — Если Давид узнает…

— Заткнись, идиотка! Не узнает, если не проболтаешься.

— Что теперь делать?

— Тебе — ничего. Сиди и не высовывайся. Будь на связи.

— Но…

— Ты поняла?

— Да.

— Вот и отлично. Готовь платье для свадьбы. Будешь нести Ленин шлейф. — Богдан хохотнул.

— Давид ни за что не согласится.

— Согласится. Или потеряет стаю. И бизнес. Впрочем, потеряет в любом случае. Но Лена хочет именно его. Чего не сделаешь ради любимой дочери. — И снова обманчиво добродушный смешок.

— Если вы задумали пустить нас по миру…

— Не верещи! Получишь свою долю в бизнесе. Ни в чем не будете нуждаться с дружком. Просто сделай так, как я говорю.

— Ладно.

— Договорились. Не высовывайся пока. И жди указаний. Я позвоню.

Давид не знал, как ему удалось сохранить чертово самообладание. Сейчас он был близок к тому, чтобы совершить убийство. Разодрать когтями и зубами Богдана, вырвать ему глотку. Он втянул Юлю в борьбу за власть, пользовался ее жадностью и наверняка уже спланировал, как избавиться от нее. Голубика, краски и едва ощутимый виноград. Аня была рядом. Ее аромат подействовал успокаивающе. Странным образом отрезвил, возвращая привычный контроль и хладнокровие. Нужно собраться и все обдумать. Это лишь очередная сделка, которую он провернет. Только теперь на кону стоят не деньги, а безопасность стаи. И ни в коем случае нельзя развязывать войну. Затянувшееся молчание нарушил Дима:

— Давид Александрович…

— Тихо! Я должен подумать. Или есть что-то еще?

— Нет, но…

— Что?

— Если он привез с собой шаманку и… хм… втянул вашу сестру, дело серьезное.

— Спасибо, Дима. — Давид невесело усмехнулся. Похоже, в собственной стае его считают за идиота. — А теперь, может, пойдешь и займешься делами, чтобы я мог подумать, как выпутаться из «серьезного дела»? Вряд ли Богдан Владимирович будет лучшим начальником, чем я.

Дима кивнул и поспешил скрыться. Антон остался.

— Ну а тебе что?

— Будут какие-то указания? — Он повинно склонял голову, демонстрируя незащищенную шею. Почему-то именно сейчас этот жест, такой привычный и правильный прежде, раздражал. Злил!

Аня еще ни разу так не сделала. Она продолжала ему сопротивляться, даже зная, что он заведомо сильнее. Вот, что отличало ее от всей его жизни. От всех, кто его окружал. Она не надеялась на него. Не ждала от него помощи, решений проблем и каких-то судьбоносных поступков. Она не нуждалась в его силе и не искала его защиты. Она просто хотела свой собственный дом. И он, черт возьми, даст ей его! Лучший, любой, какой она только выберет! Он даст ей все, что возможно будет купить за деньги или отобрать силой. Лишь бы… лишь бы оставалась настолько близко, что можно почувствовать ее запах. Настолько близко, что можно протянуть руку, прикоснуться и прижать к себе. Чтобы не было между ними ни малейшего просвета, ни гребаного миллиметра свободного пространства! Вот насколько близко. Давид покачал головой:

— Нет, ты свободен.

Антон кивнул и поспешил уйти, когда Давид вспомнил:

— Хотя постой. Ты послал людей в Крельск, как я просил?

— Да, еще вчера.

— Отлично. Иди.

Как только за ним захлопнулась дверь, Давид встал с кресла, позволяя волку немного высунуть морду. Он подкрался к другой двери, не издав ни звука. По ту сторону разливалась звенящая тишина, такая отличная от всего, что происходило раньше. Такая неправильная. Ему снова хотелось слышать Анины стоны, хриплые несмелые вскрики, тяжелое дыхание. Это все было неправильно, чуждо. И необходимо. Он быстро отворил дверь. Аня тихо вскрикнула, прижавшись к стене.

— Подслушиваешь?

Она быстро дышала, сжимая пальцы на узле полотенца. Гордо вскинула голову:

— В твоей машине остался чемодан. С моими вещами.

— Понял. — Он сунул руки в карманы, лишь бы удержаться и не прикоснуться к ней снова. — Тебе привезут новые.

— Мне не нужны новые. — Она смотрела на него так, словно между ними ничего и не произошло.

А может, ничего и не было? Просто он свихнулся из-за нее настолько, что мозг подсунул желаемую картинку. Давид едва не рассмеялся. Он точно сходит с ума.

— Моя… Ты будешь одеваться в лучшее.

Господи! Моя — кто? Женщина? Это слово так и вертелось на языке. Нет, это просто идиотизм. Она даже любовницей ему не была.

— Я тебе не шлюха, к которым ты привык! Купи себе любую и развлекайся с ней! А мне нужны мои вещи!

Он зарычал. Не смог сдержаться. Да! Да, он привык, что его окружают шлюхи! Всем нужны только его деньги. Даже сестра предала. Всем плевать, если вечером он сдохнет. Они будут искать, кому продаться подороже ради денег, защиты и комфорта. Ей же он сам все это предлагал.

— Не шлюха, говоришь? А пару минут назад была очень похожа!

На что, ну на что он надеялся, говоря это? Хотел задеть побольнее. Она побледнела, лицо стало совершенно равнодушным. И наверное впервые в жизни он ощутил себя куском дерьма. Ее холодный отстраненный вид был хуже, чем тупой нож по жилам.

— Прости… Я не хотел… — Он никогда не извинялся. Ни перед кем. Даже если был не прав. Но хуже всего было то, что он сам понимал: за эти слова его нельзя простить.

Что она с ним делала? Что? Ему всегда было наплевать на чувства других. Благодаря родителям и их науке он научился отстраняться от всего. Но не сейчас… Эта маленькая дрянь вспорола его грудную клетку, залезла туда испачканными в краске ладонями и вынула сердце. Давид все-таки не выдержал. Сжал хрупкие теплые плечи и тряхнул Аню, едва ли не отрывая от пола:

— Не молчи, ну! Давай, скажи хоть что-нибудь!

— Что? — Аня попыталась его оттолкнуть. Но от прикосновения ее нежных ладошек хотелось стонать. — Что я должна сказать? За несколько дней ты вылил на меня столько грязи, сколько я за всю свою жизнь не слышала. Дать тебе еще один повод поиздеваться надо мной?

Она снова его толкнула, но Давид только крепче сжал ее плечи. Он никогда не оправдывался за свои поступки, но сейчас чувствовал, что обязан это сделать:

— Я защищал свою стаю.

— Это не дает тебе права оскорблять меня!

— Я считал тебя врагом!

— И что изменилось? Считал врагом, а стал считать шлюхой? Знаешь, это даже льстит. Из посмешища я превратилась в шлюху. — Ее голос сочился горечью.

— Я никогда не считал тебя… — Давид вдруг замолчал.

В досье говорилось лишь об одном мужчине, с которым у Ани были отношения. Могло так получиться, что он повсюду оказался не прав? Могло быть так, что он стал вторым ее любовником?

— После этого… Виктора, — он выплюнул ставшее почему-то ненавистным имя, — у тебя никого не было?

Анин запах изменился. Теперь она пахла страхом и печалью. Глаза удивленно округлились.

— Откуда ты о нем знаешь?

— Я уже говорил: я все о тебе знаю.

— Да что, что ты можешь знать обо мне?! Что я переспала со всей твоей деревней? Что ради денег готова на все?

Давид не знал, что сказать. И в такой странной и непривычной для себя ситуации, решил поступить так, как делал всегда.

— Успокойся! — Он опять встряхнул Аню. Кончики ее влажных волос прилипли к груди, притягивая его взгляд. — У меня и так полно проблем, чтобы разбираться с истеричной бабой.

Пощечина опалила щеку. В который уже раз она умудряется нанести ему удар, который он не может предвидеть.

— Ну так отпусти меня.

— Не могу. — Давид покачал головой, понимая, что это выше его сил. — И хотел бы, но не могу.

Отпустить ее — все равно, что выдрать из себя какой-нибудь орган, вручить ей и отправить с глаз долой. И внезапно проблема с сестрой и Богданом показалась гораздо меньше проблемы с Аней.

— Ты слышала запись?

— Слышала. И что?

— Я должен в этом разобраться.

— Разбирайся.

Давид понял, что его в ней притягивало — то, что Аня абсолютно к нему равнодушна. Он вдруг понял, что хочет быть для нее важным, необходимым, значимым.

— Через несколько часов у меня важная встреча. Ты идешь со мной. Твою одежду принесут.

Давид заставил себя выпустить Аню и быстро вернулся в свой кабинет. Он и так уже наговорил ей кучу всего. И еще обязательно наговорит. Сдержаться рядом с ней было невозможно. Она провоцировала его на грубости, обидные слова и дикое желание причинить боль. Моральную, физическую. Ведь только она хорошо запоминается. Словно остается выжженное в мозгу каленым железом клеймо. Ни добро, ни благородные поступки, а именно боль. А он очень хотел, чтобы Аня его запомнила. Остаться в ее голове клеймом. И на ее теле. Давид потряс головой. Сейчас — стая. Потом — все остальное. Он вновь вызвал к себе Диму и Антона, и пока они не появились достал телефон. Череда гудков напомнила ярость, с которой он пытался дозвониться до Ани. Благо, ждать ответа долго не пришлось.

— Да?

— Привет, Кнут. Это снова Давид. Нам придется встретиться в другом месте.