Глава 21

Полина Когда габариты машины этого придурка скрываются из моего поля зрения, я чувствую облегчение. Но вместе с ним приходит и слабость. Она наваливается на меня за секунду, придавливая, словно бетонная плита. Быстро, на цыпочках, бегу к своей машине. Она не заперта. На заднем сиденье лежат мои вещи, а возле него на коврике валяются кроссовки. Запрыгнув в машину, натягиваю на себя джинсы. Перерываю вещи в поисках носков, но их нет. – Гребаные извращенцы, – бубню, обуваясь. – Пусть дрочат на мои носки с Микки-Маусами. Придурки. Ненавижу. Чтоб они… Прерываюсь, потому что до сих пор помню слова мамы о том, что проклинать людей нельзя. Но самые страшные слова буквально щекочут язык, готовые сорваться с губ и послать во Вселенную ужасные проклятия. Надев кроссовки, набрасываю на себя куртку, хватаю рюкзак, ключи и разорванную футболку. Запираю машину и, бросив футболку в урну, бегу домой. Я даже не посмотрела на окно, чтобы убедиться, есть ли кто дома. Наверняка есть. Но время уже очень позднее, так что все, скорее всего, спят. Войдя в квартиру, не включаю свет. Тихо, как мышка, прокрадываюсь в свою комнату и закрываюсь в ней. Подхожу к висящему на стене большому зеркалу и ахаю. Выгляжу ужасно. Волосы спутаны, в них застряли куски тонких веток и листья. А еще на них паутина. Покрывшись огромными мурашками отвращения, снимаю ее и осматриваю голову, чтобы убедиться, что пауков там нет. Взяв пижаму и носки, иду в ванную и становлюсь под горячие струи душа. И в этот момент меня накрывает. Сейчас, когда я нахожусь в относительной безопасности своего дома, начинаю в полной мере ощущать весь ужас, который пережила. Да, я горжусь собой, что не сломалась и выстояла. Но прямо в эту секунду я уже не чувствую себя такой сильной и отважной. Прямо сейчас я маленькая девочка, которая едва ли справляется с тем грузом, который вынуждена нести на своих хрупких плечах. Оседаю на пол и, обняв колени, утыкаюсь в них лбом. Подвываю настолько тихо, насколько могу, чтобы не разбудить тетку и ее хахаля. Если они, конечно, дома. Плевать, если честно. Даже если этот ублюдок сейчас ворвется в ванную и увидит меня голой, я не смогу сопротивляться. Тело становится очень тяжелым. Мышцы дергаются после долгого напряжения, а голова начинает раскалываться от боли. Я хочу к маме и к папе. Чтобы меня обняли родные люди. Пожалели, защитили, дали отпор моим обидчикам. Сегодня я, как никогда, чувствую свое одиночество. Что я одна во всем огромном мире, и никому нет дела до слез какой-то Полины. Рыдаю, пока не начинаю икать. А когда поднимаюсь на дрожащие ноги, в голове такой вакуум, что я едва соображаю. Моюсь на автомате. Главное, на чем я сосредотачиваюсь, – это настолько сильно тереть мочалкой кожу, чтобы содрать с нее любое упоминание этой адской ночи. В кровать я ложусь, когда на часах уже четыре утра. Между задернутых штор осталась небольшая щель, и я вижу, как ночной мрак постепенно отступает. Медленно моргаю, после чего закрываю глаза. Чувствую, как из-под опущенных век вытекает еще несколько слезинок, но уже даже не могу поднять руки, чтобы стереть их. Просыпаюсь после полудня. Голова гудит, а все тело ватное. Сажусь на кровати и обвожу свою комнату равнодушным взглядом. Слышу, как на кухне тетка разговаривает с Игорем, совсем не понижая голос, чтобы не беспокоить меня. Становится противно до тошноты. Хочется сбежать из дома, потому что здесь я не найду сочувствия. Представляю себе, как призналась бы тете Лиде в случившемся. Наверняка она бы сказала, что это я спровоцировала тех придурков. Что я сама виновата в том, что надо мной поиздевались. Она будет только рада ударить меня побольнее. Тряхнув головой, беру с тумбочки телефон и смотрю на экран. Там сообщение от Риммы: “Привет. Не хочешь прогуляться в центре?” Цепляюсь за эту возможность как за спасательный круг. Есть в этом мире человек, который если не посочувствует, то хотя бы поймет меня и поддержит. По крайней мере, я смогу выговориться и не проглатывать тот ужас, который бурлит во мне еще с ночи. Полина: “С удовольствием, если еще актуально” Римма: “Конечно, актуально. Жду тебя у фонтана” Полина: “Буду в течение часа” Отложив телефон, встаю на ноги. Мышцы ноют, но когда-то приученные к нагрузке, по крайней мере, работают, не каменея до онемения. Направляюсь в ванную. Включаю в ней свет, открываю дверь, но замираю, когда тетка встает в дверном проеме кухни. Ставит руки в боки, в одной из которых лопатка для переворачивания еды, и с нее прямо на пол капает жир. Но тетке на это плевать. – Во сколько ты вернулась? – спрашивает строго. – Вам какая разница? – отмахиваюсь я, в который раз задаваясь вопросом, как в такой отвратительной семье, какая была у моей мамы, она смогла вырасти отзывчивой, интеллигентной женщиной? – Нет, Игорь, ты слышал? Шаболдается где-то полночи, а мне переживай. – Прямо-таки “переживай”, – тихо произношу и захожу в ванную, запираясь. – Слюнявила всю ночь подушку, даже не дернулась, когда я пришла. А тут вдруг распереживалась. – Ты со мной так не разговаривай! – летит через дверь. – Бегом вылетишь! И не посмотрю, что сиротка! Совсем тебя Ленка распоясала! – Не смейте говорить о маме! – выкрикиваю истерично и луплю ладонью по двери. Она что-то еще бубнит, но я ее не слушаю. Включаю воду в душе, хоть и не собираюсь его принимать. Просто чтобы не слышать этот бред. И чтобы меня не стошнило от слов, которые вылетают из ее черного рта. Скорее бы вырваться из этого дома! Зажить собственной жизнью, из которой выкорчевать с корнем всех бедных духом людей. Мерзких тварей, отравляющих мое существование. Знать бы еще, как вырвать из нее ублюдков типа Плахова…