Глава, в которой пили шампанское из чайных чашек

Больше всего в таких вечерах с дискотеками Саша любила оставаться допоздна и бродить по тёмным школьным коридорам. В такие минуты она была кем угодно, но только не Сашей Волковой. Она была принцессой, вышагивающей по длинным галереям ночного замка, ученицей Хогвартса, попавшей в переплёт, грабителем банка, спешащим укрыться в тёмном углу подальше от света луны, льющегося из окна. А ещё романтичной натурой, возлюбленной прекрасного принца, тайком спешащей на свидание.

В платье и красивых туфлях легко представить себя принцессой, романтичной натурой, дамой в беде или преступницей. Тем более легко, если волосы завиты в милейшие кудряшки, а от всего тела пахнет «празднично», пудра, духи, лак для волос, какой-то спрей с ванилью из маминой коллекции, даже запах новых нейлоновых колготок. Всё это, слившись, давало большее ощущение праздника, чем самая весёлая тусовка. Она то танцевала с невидимым партнёром, то перескакивала с одного пятна света на другое, как камикадзе, то бежала от поворота к повороту, спасаясь от преследователя, а потом сама над собой смеялась.

Школьные коридоры как всегда были пустынны, а с первого этажа доносились визги и шум музыки, это уже было не веселье, а остаточное от него явление, все разошлись. Осталась пара девчонок и звукооператор, гоняющий на повторе шумный трек, он уже мотал шнуры.

— Глеб Евгеньевич? — Саша стукнула в дверь и вошла в кабинет. Он сидел в темноте, видимо, только вошёл. Выключатель в этом кабинете был не у входа как положено, а над учительским столом, куда нужно было тянуться, потому свет тут включали один раз и на весь день и не трогали до самого вечера.

— Александра, входи! Я тут думаю, что нужно сделать в первую очередь…

— Поехать домой? — Она улыбнулась и пожала плечами. — Всё сделано, всё успешно, так почему бы не бросить всё это?

— Интересная мысль, но, увы, у меня есть обязанности!

— Но конец года же…

— Вот в нём и беда. Я же улетаю сразу после нового года и мне нужно закончить кое-какие дела, потом просто не успею… — Он хотел было потянуться к выключателю, но сам себя одёрнул и включил настольную лампу. Неяркий, тёплый свет разлился по столу, как топлёное масло, осветил все предметы и создал на белых бланках и листах ажурный узор из теней.

Саша прошлась по кабинету, чтобы проверить, не забыла ли чего-то. Все вещи она собрала ещё во время дискотеки и теперь осталось только скомпоновать их в как можно меньшее количество пакетов.

— Это надолго? — Спросила она.

— Не знаю. Ты подождёшь, или я могу отвезти тебя и вернуться!

— Или я могу не отвлекать вас и вызвать такси, — она пожала плечами и опять вытащила из одного пакета десяток маленьких, чтобы потом спихать всё обратно. — Мне это не доставит неудобств.

— Мне доставит. А подождать можешь?

— Могу.

Она собрала пакеты, расчесала кудри, которые намертво склеил лак, и переобулась в шерстяные носки. Ощущать колючие тёплые носки поверх колготок тоже было «праздничным», с детства повелось, что на новый год тебя одевают как принцессу: платьишко, колготоньки, а сверху бабулины носки, которые колют икры, и потом те чешутся. И ты капризничаешь, тайком снимаешь и даже пихаешь ноги без носков в ботинки, прямо в колготках, ощущая мех на раскрасневшейся от колючей шерсти коже через быстро остывший нейлон, и так идёшь со всеми смотреть салют, прячась от маминых глаз, чтобы не дай Бог не увидела, что ты вышла в ботинках «на босу ногу». А потом ноги замерзают, и ты греешь их, поджав под себя, и только засыпая в кресле под шум семейного застолья ощущаешь, как ноги уже согрелись, и совсем не чешутся икры. Вот, что было для Саши ощущением нового года.

Теперь она уже сама надевала шерстяные носки прямо на колготки и с удовольствием ощущала их колючее тепло. Бродя прямо без обуви по кабинету, она рассматривала книги, диски с учебными фильмами и старый реквизит с постановок, которые часто устраивал Глеб Евгеньевич. Даже нашла бутылку шампанского в праздничном пакете, перевязанную лентой. — Евгеш… Евгения Игоревна подарила, — Глеб Евгеньевич встал из-за своего стола и направился к шкафу с какими-то бумагами. Взял методичку и несколько подписанных вручную тетрадок. — Сказала, что этот триумф нужно отметить!

— Евгения Игоревна ваша сестра? — Саша села на парту, и Глеб задержался, сел напротив, отложив методички. В руках он крутил бутылку, отрывая и приклеивая фольгу.

— Да, двоюродная. Её назвали в честь моего отца. Меня, в общем-то, должны были назвать Игорем, но маме это имя не нравилось, и Игорем назвали моего младшего брата… — Глеб осёкся, личная информация была слишком интимной беседой. Саша вела себя достойно, и о том, сколько ей лет, легко забывалось.

— У меня тоже есть брат. Только по отцу, от его первой жены, но Костя с ней не общается, и, хотя никогда с нами не жил, считает мою маму своей. Это странно, но мы привыкли…

— Костя? Наш герой-спаситель? — Глеб улыбнулся и поймал Сашино движение головой. Поймал себя на мысли, что это странно, следить за чьими-то движениями. Свет лампы слабо заходил в эту часть класса и только легко касался Сашиных скул, ключиц и плеча.

— Да, спаситель… Его жена давно задумала «своё дело», начала делать из шариков всякие композиции. В итоге, дело стало семейным.

— Что ты имела ввиду, когда сказала, что Соня тебе не сестра? — Глеб окончательно сорвал фольгу, этого он, в общем-то, не добивался, но так вышло. Глядя на «обнажённое» горлышко, он, не задумываясь, принялся раскручивать проволоку.

— Она… ну, мы не произносим слово «приёмная». Это немного грустно. — Саша следила за руками Глеба, который почти избавился от проволочки, держащей пробку. Вот-вот шампанское будет открыто. Он уже раскрутил её и теперь придерживал пластиковую пробку пальцем. — В общем, папа тогда работал в обыкновенной, не частной больнице. Соню принесли с обморожением ножек, полуживую, всю израненную. Ей было два с половиной года. Она всего на месяц меня младше, но я помню, как папа принёс её домой. В общем, — Саша перескочила с одного факта на другой, потому что всё ещё внимательно смотрела на руки Глеба Евгеньевича, который держал пробку, готовую вырваться. В общем-то, тот факт, что бутылка будет открыта был ясен и ей, и ему, это было абсолютно неизбежно, но момент этот Глеб оттягивал, а Саша этому потакала. — он лечил её от обморожения и от травм, она и её родители попали в аварию, это была как раз зима, ночью её отец не справился с управлением, и машина слетела с трассы. Этого никто не заметил до самого утра, и всё это время Соня лежала в машине, единственная живая. Через месяц за ней пришли соцработники, но к тому времени мама уже ухаживала за ней и привязалась, папа её попросил, потому что санитарки и медсёстры и так были заняты, а уход был нужен постоянно. Так, папа принёс Соню домой, и она стала моей сестрой.

— Ты…

— Была ли я рада? — Саша чувствовала, что история тронула его, и возможно потому он ещё держит пробку. Его палец покраснел, и она понимала, как это должно быть непросто. — Да. Я была рада. Я хотела сестру, потому что, Костя не очень-то меня жаловал. Я думаю, в детстве он решил, что родная дочь будет ближе и любимее, чем он. Мальчик, который с нами даже не жил. Его мама была немного… экспрессивной. Доставала отца, скандалила и бросала Костю, как кукушка, а стоило ему привязаться к нам, со скандалом забирала. Я думаю, из-за этого он… такой.

— Тебе повезло с родными?

— Думаю, что более, чем кому бы то ни было!.. — Саша покраснела, — какое-то сложное вышло… предложение!

— Ну, мы же в кабинете русского и литературы в конце-то концов!

— И с почти открытой бутылкой!

Негромкий хлопок заставил Сашу вздрогнуть. Глеб поднял бутылку повыше, из неё не пошла пена или вроде того, но медленно завился спиралькой ароматный дымок, как в рекламе. По крайней мере в приглушённом свете лампы Саша это увидела именно так.

— А бокалов-то нет!

— А тебе пить-то нельзя! — парировал Глеб Саше, которая принялась озираться по сторонам. Единственное, что она нашла, проигнорировав его слова — это оставшиеся с чаепития чашки, разнокалиберные и с тёмными следами от чая.

— А вам со мной пить нельзя. И в школе пить нельзя. И вообще никому пить нельзя! — Она протянула чашки, и без лишних уговоров он согласился их наполнить.

— За успешное окончание этого ужаса!

— За успешное окончание! — Повторил он, и Саша отпила немного шампанского, которое уже растворило вековой налёт чая и приобрело его привкус.

— А ведь из этих кружек пьют пятиклашки! — Глеб отсалютовал их расписанию на стене. Он впервые взял классное руководство и то всего на одну четверть, подменил англичанку, подхватившую ветрянку от сына.

Саша просто поджала губы, забралась с ногами на парту и развернулась к окну, за которым сверкали и звёзды, и отражающие их свет снежинки, по крайней мере именно так высоко и поэтично нравилось думать Саше.

— Скорее всего мне и правда очень повезло, большая семья, никто от меня ничего не требует. Но я уже хочу, чтобы меня заставили сделать выбор, потому что я его сделать не могу. Кем стать, чем заняться, даже не уверена, какие я буду сдавать экзамены!

— Ты умная и способная! И это не потому, что ты помогла мне! — Он прищурился, отпивая ещё глоток шампанского. — Хотя нет. Наверное, это одна из главных причин. Не то чтобы ты незаметная или особенная, мы как-то мы не пересекались раньше, но сейчас я вижу, что ты очень яркая! Это не пустые комплименты, это факты! Тебя в толпе так сразу и не разглядишь, а потом оказывается…

— И куда мне идти? Яркая, способная… Но я должна сделать… — Саша отчаянно краснела, но старалась держать лицо.

— Выбор. Интересная штука, но это же не до конца жизни! Это не тот выбор, что ты сделаешь сейчас в самую последнюю для этого минуту. Это просто первая проба! Ты сделаешь шаг, посмотришь, что там, и выбор будет снова за тобой. Идти дальше или остановиться. Я так каждый раз делаю. Жизнь длинная, она не разломится на «до» и «после» из-за выбора профессии. Она будет ломаться миллионы раз, и это только один из них, у кого-то первый, у кого-то нет. Одни переломы сильные, другие почти незаметны. — Он поднял бутылку и долил шампанского, даже не вспомнив, что приехал на машине, и теперь Сашу некому отвезти домой.

— Какие переломы в вашей жизни были самыми сильными? — Она взяла вновь наполненный стакан, а Глеб проводил её руку взглядом, задумался, стоит ли спаивать ученицу, потом прикинул, сколько ей лет и как идёт разговор, выкинул из головы образ самого себя в плаще и с усами, это уже навязано Евгешей, которая звала его Гумбертом и присылала картинки и статьи о развращении малолетних.

— Переломы, — он хмыкнул и задумался, уставившись в окно. — Поступление в институт было слишком осознанным, потому считать не буду. Выход моей книги. Тут я сделал неверный выбор, решил продолжать писать эту глупость, это не стоило тех копеек, что я получил, слишком позорно. Женитьба. Опять неверный выбор. Я был к ней несправедлив, потому что не любил. Покупка собаки — первое правильное решение. Я копил на неё два года и купил с первого гонорара за книгу. Тридцать тысяч за животинку… Тоня того стоит! — Саша умилённо сложила вместе бровки и улыбнулась. — Разрыв с отцом… — глухо добавил он, но не сказал, верно это было или нет.

— Разрыв?.. — Саша не знала, имеет ли право ещё и уточнять, она знала, что её и так пустили далеко на чужую территорию, но она пыталась понять этого человека, не то чтобы он был особенно таинственным, просто, сблизившись с ним на ту небольшую долю, что ей довелось, она никак не хотела остановиться. Чем больше узнавала — тем больше вопросов. Жену не любил. С отцом не общается. Свои книги не любит и не считает успехом. Она видела его иначе, не то что до их занятий, до этого вечера. Самоуверенным, талантливым, успешным и в работе, и в личной жизни.

— Да. Он не принял сначала мои книги, потом мои сериалы. Всё это он считает тратой таланта впустую. В его мечтах я писал очерки, дневники, записки. Печатался в литературных журналах, получил кандидатскую, докторскую, стал профессором. В общем…

— …как он? — Саша знала, кто его отец. Автор очерков о родном городе, записок, а ещё завсегдатай масштабных чтений в честь различных авторов. Видная, но бедная персона. Они изучали его статьи на истории и литературе, читали рассказы о войне. Скучные, с первых строк непонятные, а значит, очень хорошие.

— Как он! Мы не общаемся уже лет десять. Евгеша — мой единственный родственник!

— Ев… Евгеша? — Саша отставила шампанское и тихонько засмеялась. Она немного опьянела, но не настолько, чтобы это было очевидно, хотя, стоит признать, Глеб и сам это видел. Она опьянела, и он опьянел. Они отмечали свой триумф, и она была простым человеком, девушкой, и он был простым человеком, мужчиной.

— Не говори никому!

— Не скажу!

***

Они ехали в такси, машина сироткой осталась на школьной парковке, всё больше утопая в снежной крупе.

— Эй, это дорога не к моему дому! — Очень громко выкрикнула Саша и тут же зажала рот рукой. Её пробрал смех от собственного выкрика, и она стала смеяться, а потом смеяться от того, что её насмешила такая безделица.

— Потому что вообще-то мой дом ближе к школе, чем твой!

— Потому что вообще-то джентльмен бы сначала проводил даму! — Она наклонилась чуть ближе к нему и кокетливо подняла бровь.

— Простите! Смена маршрута! Мы доплатим! — Не отводя от неё глаз, сказал Глеб, и оба засмеялись под недовольное бурчание таксиста.

— Нет уж! Мы едем как едем! — это Саша.

— Я настаиваю!

— Я тоже! — Он сказал чуть тише, и она сказала чуть тише.

— Пробка в городе, может, по объездной? — Таксист остановился на светофоре, как раз следом за машиной, которая стояла уже на следующем. Впереди и правда было глухо.

— Обожаю эту дорогу! — Вздохнула Саша и мелко закивала.

— Мы согласны! — Объявил Глеб, и это его «мы», повисло в воздухе, будто груша, на которую оба облизываются, но не могут взять. Рано. Неспелая.