ГЛАВА, в которой две части. Часть первая. Новое утро и минувший вечер

— И что, вы теперь не увидитесь?

— Соня, я хочу послушать музыку…

— Саш, ну?

— Что ну?

— Просто ответь!

— Что тебе ответить?

— Вы больше не увидитесь?

— Я не знаю! Прекрати! — повисла тишина длиной в пару минут, Саша вернула в уши наушники и включила очень громко музыку.

— Как это было?

— Что было?

— Ну Саш! Ну я ооочень прошу!

— Соня.

— Что, Соня?

— Я… — она не нашлась, что сказать, так и замерла с наушником в руке. Потом подняла глаза и против воли улыбнулась, он стоял на парковке, счищая с обледеневшей за ночь машины снежную крупу. — Я не знаю, как описывать такие вещи, Соня…

— Ну ты точно Наташа Ростова, дорогуша! И если это твой Болконский, помни, что у них всё закончилось не очень-то хорошо!

— «Война и мир»?

— А так непонятно?

— Это был намёк, что пора от меня отстать! Луна сегодня, Соня, чудо как хороша, — тычок в плечо, — вот взяла бы себя под коленки, — снежок в волосы, — туже, как можно крепче натужиться нужно, — снежок в спину, — и полетела!

Саша хохотала вместе с Соней, и впервые цитата из «Войны и мира», так хорошо отчего-то запомнившаяся, не казалась глупой. Она запустила в сестру последний ком снега и та, чмокнув её в щёку, убежала в свою колыбель искусства. Последний день. Выставление оценок. Потом пара безумных дней в ожидании нового года, три дня работы в офисе брата, и Испания… И много ночей-воспоминаний о минувшем вечере. Он давно её заметил, но не замер, как она это представляла, не протянул руки. Он видел её, но не хотел показать этого. Видел красные от мороза щёки, видел блестящие как вчера глаза, он мог поклясться, что стоит всем чуть тише говорить во дворе, и он услышит, как заколотилось её наивное сердце.

— Доброе утро, Глеб Евгеньевич, — тепло улыбнулась она и сделала пару шагов вперёд, потом испугалась. Она не знала, чего именно. Его реакции, того, что он скажет или сделает, а может не примет всерьёз, а может нельзя говорить во дворе, а может стоит подождать, а может… а может нужно вздёрнуть нос и пойти дальше?

— Доброе утро, Александра.

— Я…

— Зайдёшь, после того как выставят оценки?

— Зайду…

Она вся изнутри переполнилась сладкой ватой, которая забила лёгкие, вены, приторно щекотала горло, пролезла в мозг и принялась взрывать там крошечные конфетки-шипучки как в «Несквике». И это так облегчило тело, что ветерок будто поднял его и перенёс на третий этаж в кабинет, где в той же эйфории она сидела над дневником, пока все дружно выставляли оценки.

— Волкова? И где я должна расписаться?.. — Марина Владимировна, высокая худосочная женщина, их классный руководитель, стояла над Сашиной партой и заглядывала на пустую страницу. — Где оценки? Ты в облаках витаешь!

— Простите… — С улыбкой пробормотала она и поджала губы. — Я, кажется, заснула.

— Эти дискотеки не доведут до добра! Бери журнал, переписывай, потом подойдёшь, я распишусь!

Марина Владимировна поправила узкий пиджак, очки на кончике носа, и перекинула через плечо длинные чёрные волосы. Так Саша представляла себе суперагентов под прикрытием, женщин-вамп и сексуальных "мамок" из порнушки. И всё это одна единственная «математичка», их классный руководитель и замечательный человек, с отчаянно алыми губами.

Спустя полчаса Саша распрощалась с классом, выставила оценки, пообещала всем и каждому сувенир из Испании и подождала, когда большая часть покинет школу, чтобы не вызвать вопросов.

— Девчонки, мне нужно к Глебу Евгеньевичу, книжки забрать свои, вы идите, я на следующем поеду!

Все пожали плечами и дружной компанией спустились по лестнице, а Саша выдохнула и повернула за угол, в длинный коридор.

Он сидел за столом, запустив одну руку в волосы, и явно думал не о том же, о чём она.

Саша влетела в класс и тут же замерла, будто кто-то вылил сверху ведро ледяной воды, настолько пустым и обречённым он казался, и так разнилось это с её ощущением мира. Сладкая вата внутри превратилась в пылающее месиво.

— Глеб Евгеньевич? — Он не обернулся, встал и молча закрыл журнал пятиклашек. Только потом развернулся всем телом и слабо кивнул.

— Привет.

— Здравствуйте.

— Я должен извиниться.

— За… что?

— За всё.

Она закрыла за собой дверь и осторожно сделала шаг вперёд, а он взял со стола журнал, будто выставив его в защиту. А потом всё-таки поднял глаза и посмотрел на неё прямо. В его глазах она ничего не смогла понять. Неопытность, непонимание происходящего, она даже примерно не знала, что нормально для его поведения, а что нет, она просто замерла. Не шевелясь вправо или влево, просто остановилась и попыталась стать незаметной. Может, даже исчезнуть как по волшебству. В сериалах всё было не так! А она же в сериале, верно?..

— Ну не может ничего быть между теми, кто…

— Я поняла! — Резко сказала она и опустила голову. Щёки её пылали, и она казалась себе дурой. Вот-вот он скажет то, что заставит её провалиться под землю. Вот-вот мысли обретут материальную форму, как только он их озвучит. Неужели он не понимает? Она вдруг из девушки, которая кому-то нравится, да ещё такому мужчине, превратилась в размечтавшуюся, глупую девчонку. Аргентинский сериал закончился, и начался мерзкий фарс производство канала "Россия 1". Ей было страшно. Вдруг не так понял, посмеялся, не придал значения и ещё сто тысяч причин почему «ничего не может получиться».

Он молчал, она боялась даже посмотреть на него. Она чувствовала какой-то частью себя, что заглянула на запретную, недоступную территорию. Как вуайеристка приоткрыла занавеску, но всю жизнь не простоишь там. Нужно развернуться и уйти. Это не её жизнь. И пусть она уже совершеннолетняя и всё ей можно, но вот с ним даже такую невинность нельзя. Почему? Потому.

Она не стала ждать, что он скажет дальше. Вздохнула, выставила вперёд руки, призывая молчать, и со всех ног бросилась из кабинета.

Минувшим вечером…

Снег заметал машину, водитель ушёл за помощью, они застряли на обочине трассы. Таксист решил остановиться, очистить дворники, которые уже натужно скрипели и сгибались под сырым снегом, но стоило ему нажать на «газ», машина просела, и оба правых колеса скрылись в глубоком сугробе, которым оказалась «обочина».

Саша подпевала какой-то идиотской песенке, играющей по радио, фыркала, называла её безвкусицей и снова подпевала, а потом вдруг перелезла через ручник к водительскому сиденью, выдернула флешку и вставила туда переходник от своего телефона. Через пару секунд в машине заиграл «Ундервуд», и оба замерли.

«Платье в горошек» в любую погоду и в любое время суток будила в них какие-от странные, сладкие чувства. Они молчали, иногда Саша поворачивалась к нему и смеялась от той странной энергии, что наполнила машину, и с каждой строчкой внутри будто скатывали на палочку огромную розовую сладкую вату. Комок всё рос и рос, плавился кое-где, и на нём собирались капельки карамели. Она уже с трудом дышала, сахар зашёл в лёгкие, трахею, в самое горло, и там разлилась какая-то сладкая жидкая масса, ударила в голову словно ликёр.

Он смотрел пьяно, немного удивлённо. Хмурился и боролся с какими-то демонами. Она обрела дар предвидения, поняла, что именно он сделает, когда он поднял руку и осторожно, будто к дикому зверю, прикоснулся к её лицу. Кончиками пальцев, совсем легко, осторожно, и сладкая вата внутри закрутилась. Пытаясь ещё сильнее ощутить этот карамельный тугой узел, она потянулась к его руке сама, и щека целиком оказалась в его тёплой ладони.

— Са-ша…

Она не стала говорить его имя. Во-первых, ей это казалось глупым клише. Во-вторых, она не знала, то ли он «Глеб», то ли «Глеб Евгеньевич». Вдруг скажет: «Глеб», и его смутит панибратство. Уберёт руку, скажет, что это всё ошибка. А если скажет: «Глеб Евгеньевич», напомнит ему о его статусе, он вообще передумает тянуться к ней, касаться щеки и делать эту сладкую, розовую вату внутри.

Его лоб коснулся её лба, и она зажмурилась. Он заметил это, немного смутился. Зажмурилась. Он такого ещё не видел. Первый поцелуй с первой девушкой был в пятнадцать, они ничего не понимали, ничего не ощущали. Все целовались, и они целовались. Следующая уже была «опытной», даже на год старше. А потом институт, девушки всё раскрепощённее, у него чувств всё меньше, подходы всё менее изощрённые.

Она зажмурилась, поняла, как это глупо и через силу расслабила лицо. Глаз не открывала, просто дышала глубоко, чувствуя его лоб у своего лба.

Она ощутила его тёплые губы. Задрожала вся, самой стало стыдно. Растерялась, не поняла, как дышать, если губы заняты, да ещё эта сладкая вата внутри. Быстро вдохнула, пока он на секунду оторвал губы, чтобы резко выдохнуть, сдерживая свой порыв. Его пальцы с щеки переместились на затылок. Она быстро задышала, впрок, а он приблизился снова, уже быстрее, смелее, и она совсем растерялась. Что делать, куда шевелиться, как дышать. Карамель плавилась, сковывая органы крепкой леденцовой коркой.

Минута, две, она нерешительно отвечала, не понимая, что делать, он знал это, чувствовал и пытался сдержаться, честно давая ей время привыкнуть. Потом поцеловал крепче, и она уже ничего не решала сама, вот и правильно, всё равно не знает, что делать. Расплавилась вся, растеклась, откинулась на сиденье и поняла, что очень, просто очень любит целоваться.