ГЛАВА, в которой две части. Часть вторая. Новый год

Он пил вместе со всеми «горелые бумажки в шампанском», изысканный новогодний деликатес. Пожелать было особо нечего, он встал с утра и посчитал себя вполне цельным и счастливым. Что-то горчило в этом мёде, но причины он не понял, потому просто решил, что желать ему больше нечего. Когда все бросились под бой курантов писать записки, он растерялся, решил пожелать чего-нибудь для Лёши, но написал только «Алекс…», и Евгеша вырвала бумажку, подожгла и кинула в бокал. Теперь же он жевал остатки бумаги, запивал «Советским» и думал, что же исполнится от такого странного пожелания.

Лера попыталась зажечь ёлку, и тут же под грозным взглядом мужа подняла руки, сдалась на его волю, и он сам полез скручивать какие-то проводки. Одна-две секунды и вся комната засияла, а Влад хмуро сдержал улыбку на задорные аплодисменты гостей.

Глеб смотрел на гирлянды, оплетшие комнату светящейся паутиной, и вспоминал детство, родительскую гостиную, ёлку в фонариках. Они выключали свет, оставляли только гирлянды, и отблески всего этого светодиодного чуда превращали комнату в пещеру, полную драгоценных камней, где в далёком углу храпел, изрыгая пламя, дракон со сверкающей чешуёй (дед). Запах шампанского, мандаринов и еды. Немного пыльный запах от игрушек, ёлку наряжали всегда в последний момент. Он знал, как банально его представление о новом годе, но ещё знал, что напрочь его забыл со временем. Студенческий новый год включал в себя водку и дешёвое вино, от которого всем было плохо утром. Оливье или покупное, или приготовленное специально приглашёнными одногруппницами, и плохо приготовленную «закуску», вроде «картошки по-французски». Никаких ёлок и украшений. Какая-то одинокая гирлянда, которую потом годами не снимали со стены, до самого окончания института.

Он давно так не отмечал Новый Год. С Аней получалось черти что, Лёша в итоге уходил спать сразу после двенадцати, а Аня рыдала в душе. И вот первый праздник после развода и сразу такой удар качественным застольем по убогому представлению о новогоднем веселье.

— Пора мне! — Объявил он, и все замерли, прервав разговор, как в рекламе какого-нибудь стирального порошка или кофе.

— Как пора? — Лера хотела было насупиться, но Влад поднял бровь. Не то что бы он был ревнивцем, просто совсем чуточку любил контролировать и даже не контролировать, а просто "знал, как будет лучше для всех", и это совсем капельку ограничивало Леру.

— Тоня одна дома, сейчас салюты будут пускать, она будет лаять, да и нервничает, когда со всех сторон шумят. Песни-пляски, ей это не понравится.

Несчастный таксист не то чтобы был не счастлив, просто немножко разочарован в жизни. Он сопел, кряхтел, вздыхал и явно не прочь был пригубить, и будь у Глеба дома алкоголь, он бы непременно пригласил беднягу-работягу.

Дорога была пустой, и ехали быстро, но всё-таки путь неблизкий, Лера и Влад жили в коттеджном посёлке, и добираться оттуда было и далеко, и неудобно. Опять объездная, Глеб откинул пьяную голову на подголовник и с каким-то замиранием сердца стал ждать того самого места, где стояла их машина. Ему даже показалось, что таксист тот же самый, и машина та же. Но нет, только показалось. Он всё это посчитал глупостью и правильно сделал, ну какие ещё поцелуи? Или даже отношения? Он скучал по теплу чьего-то тела рядом, но не по телу, которому едва исполнилось восемнадцать. Он понимал, что от каждого проведённого рядом часа он будет чувствовать себя подлецом ещё неделю. Как бы ни было приятно вспоминать её, дело даже не в том, что нельзя и запрещено, это звучит мерзко и высокопарно, просто не получится. А если попробовать — поломается её несостоявшаяся жизнь. Не навсегда, просто сильно и заметно, и всю жизнь будет вспоминать это. Себя бы он понял и её мотивы понимал, но что это меняет?

Снег уже засыпал место, где буксовала машина. Будто ничего и не было. Ни ямы, ни скола ледяного наста. Ровно и девственно чисто.

Он взял телефон и написал СМС.

***

— Саш? Тебе помочь? — Соня, любительница постоять в дверном косяке, обняла себя руками, её плечи озябли. Все носились из дома на улицу, жарили мясо в крытой веранде, готовили к запуску фейерверки.

Новый год отмечали за городом, арендовали коттедж. Вся семья шумно праздновала как всегда, а Саша слонялась по дому, даже не открывая подарков. Соне она так ничего и не рассказала, так, в общих чертах пояснила, что грустит и говорить не хочет. Ковырялась в тарелке, смотрела новогодние шоу, а потом вообще пошла мыть посуду.

Она домывала уже вторую стопку, когда вошла Соня. На предложение помочь только покачала головой.

— Мыть посуду не к добру, ты знаешь? Особенно почти сразу после боя курантов…

— Котятки мои, вы тут чего? Саша… И давно ты тут? — Вошла мама, улыбаясь ярче, чем все фонарики на ёлке вместе. На ней была новенькая красно-синяя куртка Харли Куин.

— Мам…

— Саша, я не стану лезть. Это твои дела, просто скажи, если я могу помочь! — Мама вошла и села за кухонный стол, на котором Саша красиво расставляла аккуратные стопки чистой посуды. На лице мамы то теплилась материнская улыбка, то немного отстранённый, но призывающий довериться взгляд умного психолога. Она на глазах превращалась из мамы в Агату Эйженовну (она же Агния Евгеньевна и просто латышская женщина) психолога особого профиля, за что в семье её называли Харли Куин, потому и расстарались на крутую куртку. Мама была, пожалуй, самой яркой личностью в семье, зачитывалась комиксами, периодически экстравагантно одевалась. Нещадно терзала у парикмахеров свои длинные светлые волосы, о которых всегда мечтала Соня и неустанно твердила, что жизнь — это движение, попутно влипая в скандалы и переделки.

— Мама… — Саша посмотрела на сестру, которая тут же удалилась. Она была до неприличия тактична, что иногда даже смущало. — Я не знаю. Я разрываюсь между желанием высказать и промолчать…

— Ты влюбилась? Мне не нужны имена, явки и пароли. Просто в двух словах.

— Я… не могу сказать, что влюбилась, — Саша опустила глаза и посмотрела на маму, которая внимательно слушала, накручивая на палец светлый локон. — Я не знаю, что там у меня внутри произошло, но нет такого, что я взяла и с ума сошла. Я просто несколько удивлена что ли или обижена. Мы поцеловались, и всё было как-то…

— Наэлектризовано? — Мама сощурилась и закивала, показывая, что поняла в чём там было дело. — Ну, то есть всё было правильно, и казалось, что так и должно быть, кем бы вы там друг другу ни были, да?

— Да! — Облегчённо вздохнула Саша и взяла со стола полотенце и мокрую тарелку. — А на следующий день он сказал, что мы не сможем быть вместе.

— Тебе обидно, что это прекратил этот мальчик, а не ты? — Саша густо покраснела, когда услышала «этот мальчик» и тут же представила Глеба Евгеньевича в молодёжной куртке, идиотской шапке и с рюкзаком.

— Наверное.

— Слушай. Ты можешь сейчас взять такси, поехать домой, включить какой-нибудь аргентинский сериал на большом экране, а не на ноутбуке, украсть у меня из заначки бокальчик холодного глинтвейна, но не больше, очень прошу.

— Или?.. — Саша замерла в ожидании второго предложения. Оно всегда должно быть, после фразы «Ты можешь…», и явно там должно быть что-то про «веселиться с семьёй и всё забыть».

— Или? Никакого или. Это единственное, что тебе поможет. Давай! Только сначала подари подарок, оочень прошу! — Мама сложила губки и бровки.

— Подарок? Мы же куртку подарили!

— Я знааю, что ты ещё кое-что приготовила! — Мама встала и склонила голову на бок. Саша залюбовалась. Мама была потрясающей: красивая, стройная, сумасшедшая. Как папа такую завоевал? Что сделал? А ведь это она сделала. Сама его выбрала, сказала: «Хочу», и он не смог ничего сделать. Она уже была в его жизни. — Ну давай мне их уже!

— Ты же знаешь, что через полгода выйдет фильм, и все будут это любить, будут говорить, что ты «как все».

— Девочка! — перебила мама, — я любила Харли Куин, ещё когда ты пищала как котёнок и вставала в четыре утра, чтобы поесть! Давай сюда мои комиксы!

***

Саша ехала домой. Она поняла, какой мощный тыл в лице мамы всегда с ней, и также поняла, что Новый Год удастся как никогда, если всё сказанное мамой сбудется. Звякнул телефон.

«С Новым Годом»

Глеб — всё ещё панибратство. Глеб Евгеньевич — никогда бы не поздравил ученицу с новым годом. Потому никто.

Через секунду телефон зазвонил.

— Да?..

— Отмечаешь?

— Еду домой. Устала отмечать. А вы?

— Еду домой. Устал отмечать… — Глухо ответил он. — Откуда едешь?

— Из пригорода. Отмечали в коттеджном посёлке. А вы?

— И я там отмечал. Еду по объездной.

— А я с другой стороны города, — вздохнула она.

— Я разрываюсь между двумя желаниями, — начал он, и у неё оборвалось сердце. — Сбросить вызов и забыть про это. И спросить, какой адрес мне назвать таксисту, чтобы увидеть тебя, даже если это будет другой город или планета.

Он вопиющего бесстыдства у Саши загорелись глаза, щёки и какая-то ерунда внутри, которая отвечала за содержание сладкой ваты в организме. Она назвала адрес и сбросила вызов сама. Теперь ей казалось, что таксист едет очень медленно, расстояния от дома до дома невероятно большие, а минуты тянутся и тянутся.

— Я не знаю, почему я тут! — он смотрел на неё прямо, не как в классе пару дней назад.

— Может, чтобы меня поздравить? — Она уже мёрзла. Но не подавала виду, озноб бил всё тело.

— И пожелать удачи в твоей поездке?

— Да. И чтобы я пожелала удачи в вашей поездке!

— Пожелай.

— Удачи…

— Спасибо. Это было очень приятно.

— И неожиданно.

— И неожиданно… — он сделал шаг в сторону такси, наклонился к водителю и сказал что-то.

Машина уехала, а Саша обернулась на дом, в каждом окне которого ещё горел свет.

— Я собиралась смотреть сериал и пить мамин глинтвейн.

— Мамин глинтвейн? — Он улыбнулся.

— Да. Она вечно прячет бутылку. Когда мы её достаём, пьёт на кухне и делает вид, что нас нет в её жизни. — Саша пожала плечами.

— Удачи тебе. Во всём. В сериалах. В Испании. В Новом Году.

— Удачи вам. С сериалом, с Испанией. Со всем, что вам дорого.

— Это мило с твоей стороны… С Новым Годом, Саша.

— С Новым Годом…