ГЛАВА, в которой у Лёхи появился новый друг
Зеркало упорно отражало правду. От мороза кончики волос стали сухими, корни от шапки жирные, от недели Испании выгоревшие волосы ослабли.
— Маам? Мне нужно в салон! — крикнула Саша и на всякий случай приоткрыла дверь ванной, чтобы мама не торчала под дверью.
— Я тебя запишу, — кивнула она, изучив несколько прядок, уже стоя рядом с дочерью перед зеркалом. — Мой мастер на этой неделе не принимает, но в понедельник, я думаю, уже можно идти. Я позвоню!
И вот снова, «мой мастер». Саша вдруг поняла, что мама была подтверждением многочисленных теорий Амелии, живым прекрасным примером. У статной и красивой мамы был отряд «ее людей», а Саша не обращала на это внимание.
— Мне тоже надо! В кабинете стало так влажно! По стенам скоро будет бежать конденсат! — она вздохнула.
— С этим ничего не поделать? — Саша достала из ящика зубную щетку и пасту. Она уже готовилась ко сну.
— Ты же знаешь это местечко, кабинет даже перенести некуда! Не в камеру же к какому-нибудь женоубийце! — мама достала крем для лица и принялась тщательно его наносить. — Представь, неделю назад привезли заключенного. Растлил падчериц. Четырнадцать и пятнадцать лет. Обе говорят, что все по любви, только когда узнали, что он и с одной и с другой спал, немного повздорили. Не суть! Мамаша так обставила, что он по полной загремел!
— И ничего не сделать?
— Нет. Адвоката мать наняла, что надо. Бедолага тронулся умом!
— И какой он бедолага? — папа остановился в дверях. За его спиной красноречиво покраснела Соня. — Я бы за такое…
— Не пыли! — мама убрала крем и подбоченилась. — Тронулся он от горя уже после. А девочки, я думаю, сами это устроили. Только не понимали последствий. Он хочет на себя руки наложить.
Папа что-то буркнул, вроде: «И поделом!», а Соня скрылась в спальне.
— Как твои любовные драмы? — Мама забралась на стиральную машину, взяла мешок с выстиранными носками и принялась развешивать их по змеевику.
— Хорошо. Ну… они не драмы! Я, кажется, просто поняла, чего я хочу! — Саша посмотрела на мамино отражение и поймала её взгляд.
— Саша…
— Мам, ты что хочешь поговорить со мной о «безопасности»? — Саша увидела в мамином взгляде какую-то серьёзную ноту, ничего хорошего это не предвещало. Она помнила, как в школе к ним приходил гинеколог, мальчики уходили, а тучная женщина в очках беседовала с краснеющими хихикающими девочками.
— Нет, нет. Я догадываюсь, что ты там решила. Ничего тут нет страшного и особенного. Я не жду, что ты станешь держать какой-то обет целомудрия. Я вообще не жду от тебя… ничего. Ну, я даю себе отчёт, что ты взрослеешь. Я только надеюсь, что дала тебе достаточно, чтобы ты не наломала дров. — Мама убрала пустой мешок, забралась на машинку с ногами. — К делу. Я не знаю, что это за мальчик. И ты не обязана рассказывать. Я хочу, чтобы ты поняла кое-что, и, поверь, знали бы это все, не было бы ни подростковых депрессий, ни суицидов, ни группы «Ранетки». — Саша не смогла сдержать смех, а мама даже бровью не повела. — Тот, кому ты доверяешь, не подписывает с тобой контракт. Он ничего тебе не должен, даже если обещает. А если пообещает, но не сдержит, ты не вправе злиться. Будешь, но никто всё равно не виноват. Это жизнь. Никто не обязан любить тебя на всём её пути. И это ты доверяешься кому-то, а не кто-то что-то у тебя крадёт. Не обманывайся и не обманывай. Это твоя ноша. Я говорю о худшем, чтобы ты была готова ко всему, так что взвесь всё, и, если ты готова в случае чего остаться наедине со своим решением, не думай будто совершила ошибку. Хорошо?
— Так безрадостно… Не всегда же всё плохо!
— Нет, я же говорю о худшем. Ты всегда можешь прийти ко мне в слезах и даже не рассказывать, что к чему, но я не хочу, чтобы тебе было больно от того, что ты долго и упорно питала надежды, которые не оправдались. Не хочу, чтобы ты жалела себя по своей же глупости. Будь готова, взрослый мир не то, что было раньше. Папа обещает подарок и дарит, говорит, что всё будет хорошо и делает всё для этого. Ждёт тебя домой, встречает и провожает, защищает. Он — тебя не бросит. И это всё мужское общество, что тебя окружало. Но ты — его обязательство. Его ответственность. Не я. Если он проснётся и поймёт, что больше не любит меня, даже штамп в паспорте, и уж тем более секс, не станут основанием страдать. Меня он может бросить — тебя нет. — Саша покраснела от упоминания «родительского секса».
— Я поняла, мам… Спасибо. На одну суицидницу меньше?
— Надеюсь!
— Только знаешь, я всё-таки не это решила, — Саша отвернулась от мамы с лукавой улыбкой, и достала свой собственный крем для лица.
— Оу, тогда прости за лекцию, надеюсь, она была полезной…
— Очень!
— И что же ты придумала?
— Стать достойной любого мальчика, которого только захочу!
— Лучшее решение в твоей жизни! Поздравляю! Лучше ты ничего не придумаешь!
Мама поцеловала Сашу в щёку и ушла спать, напевая что-то про то, как пришибёт мужа за измену, в случае чего.
***
Разговор с мамой немного обескуражил. Саша никогда особо так не думала, она вообще, как и многие девочки её возраста, была уверена, что мужчины… должны. И чем больше им дают, тем больше их долг. С этой мыслью она не то чтобы жила, просто была уверена, что так правильно. Когда одноклассницы рыдали по несчастной любви, которая так не к месту закончилась расставанием, Саша уверенно говорила: «Ты права, он козёл!». И она была уверена, что так и есть. Ну вот как? Как, спрашивается, мог этот Пашка бросить Катю? Что вот ему надо? А может, ему просто ничего не надо? Но нет, об этом в семнадцать-восемнадцать не думают.
Саша шла по школьному коридору, который вот-вот должен был завернуть. Там, за поворотом кабинет Глеба.
На бортике каменной клумбы у кабинета сидел мальчик. Саша даже остановилась, ребёнок, на вид первоклашка, какой-то потерянный, даже шмыгал носом.
— Эй, ты чего? Ты же в начальной школе, да?
— Да. Я Глеба жду.
— Давно? — Саша селя рядом с мальчиком.
— Уже три звонка было. На урок, потом с урока и вот опять на урок.
— А зачем тебе Глеб Евгеньевич?
— Он мой папа!
Саша моргнула раз, другой, и решила отложить эту новость на потом. Достала телефон.
Александра Волкова: У вашего кабинета мальчик сидит. Ждёт Вас.
Gleb Ignatov: Привет! Давно?
Александра Волкова: Уже целый урок.
Gleb Ignatov: Спроси, как его зовут? Лёша?
Александра Волкова: Лёша!
Gleb Ignatov: Чёрт. Я на совещании, это надолго. Могу попросить?
Александра Волкова: Да. Я отведу его в столовую!
Gleb Ignatov: Его там знают, пусть запишут на мой счёт. Потом можете пойти в кабинет, ключи тебе дадут, пусть Лёха попросит. Спасибо тебе огромное, буду должен. Потом до дома подвезу. Можешь даже не делать домашку.
Александра Волкова: Он сказал, что вы его папа.
Gleb Ignatov: Потом.
***
— И что же эта Тоня?
— Она крутая. Иногда кажется, что она всё понимает. Правда Глеб говорит, что она вообще всё понимает и даже может ответить. Ну, я в это не верю!
— Почему? — Саша в последнюю секунду поймала булочку, которую смахнул с тарелки Лёша.
— Я реалист! Мама говорит, что это хорошо, а Глеб говорит, что это плохо!..
— Реалист?.. Значит, ты не веришь в сказки?
— Нет. И знаешь, я и в Деда Мороза не верю, и в русалок. Мама мне сразу это рассказала. А Глеб её наругал, а она сказала, что не ему это решать…
Саша хмуро смотрела на мальчика, упорно пытаясь улыбаться. Он был милым, но каким-то грустным. Они долго болтали, пока в двери столовой не появился обеспокоенный Глеб Евгеньевич, к которому Лёха тут же бросился.
— Идём, Лёха!
— И Сашу с собой заберём? — Лёша смотрел на усталое лицо Глеба с каким-то благоговением.
— А куда же мы без неё? Поехали? — Он обратился уже к Саше, которая кивнула.
В машине она себя ощущала странно. Ей казалось, что в каждой пробке на неё смотрят. Она была как мама, сидящая на переднем сиденье, рядом папа, а на заднем сиденье без умолку болтал сын-Лёха.
У Лёхи же появились новые "уши", но самое приятное — человек, готовый не только слушать, но и говорить, а лучше всего, что таких теперь было два! Саша и Глеб говорили с ним, и казалось, что от восторга мальчик просто в себя прийти не может. Он рассказал про каждого одноклассника, про занятия в спортивной секции, про дедулю-соседа, с которым беседует у подъезда по воскресеньям, когда гуляет.
— Дед Ваня говорит, что раньше он летал. Был лётчиком. Потому по воскресеньям у него выходной и он выходит сидеть на лавочке. А я — его друг! Знаете, работа друга дяди Вани — это очень важно! Это нужно ка-а-ажное воскресенье к нему выходить. Когда мама говорит, что выходные я проведу где-то ещё, я спускаюсь к деду Ване на пятый и говорю, что мол, дед Ваня, на этой неделе не выйдет, вы пожалуйста, выходите в субботу. А он говорит: "Выйду, солдат!". Так всегда нужно делать, когда люди на тебя надеятся!
А потом Лёха рассказывал ещё и ещё что-то и до хрипоты не мог остановиться.
Когда они подъехали к современной многоэтажке, Саша втянула голову в воротник. Из подъезда вышла красивая женщина, она нервно дёргалась, когда забирала Лёху, ругалась с Глебом, а Саша не слушала. Уткнулась в телефон, даже когда рука женщины указала на неё, совершенно бестактно. Глеб тут же ударил по этой руке, что-то сказал напоследок, обнял Лёшу и сел в машину.
Всю обратную дорогу Саша молчала, а Глеб нервно гнал. Она даже не спросила, почему они едут не к её дому, пока машина не припарковалась в чужом дворе.
— А… мы где? — наконец подала голос Саша и спрятала телефон в карман.
Глеб моргнул и, кажется, только заметил Сашу в машине.
— Прости. Забыл. Я отвезу тебя…
— Стойте. Вы в порядке? — Она развернулась к нему, заглянула в глаза.
— Чаю хочешь? — неожиданно спросил он, отчего её щёки покрыл румянец. Внутри опять заработала безумная машинка по производству сладкой ваты и карамели.
***
Он открыл дверь, и ей показалось, что спину облили холодной водой, так шокировало её то, как далеко она заходит в эту самую минуту. Но хотелось идти дальше.
В коридоре послышался жуткий топот и огромная морда тут же оказалась на уровне Сашиного лица.
— Привет… — выдохнула Саша и получила удар мокрым носом в щеку.
— Это Тоня. Она тут хозяйка, потому ни слова ей не скажу.
Уже сидя с чашкой чая на кухне, Саша поняла, как ей нравится это место. На кухне было просто, уютно. Красиво. Правда раковина грязная и плита. И духовка. И вообще везде отсутствовал «лоск», наводимый женской рукой.
Тоня кряхтела, сопела, потом ушла.
— Это невежливо, Тоня, уходить посреди разговора! — Она не ответила. Глеб поднял глаза на Сашу, напротив него не стояло чашки, он её даже не доставал. Он сложил руки, и уткнулся в пальцы подбородком. — Понятия не имею, зачем ты тут.
Стало неуютно, но вместе с тем интересно. Она боялась сказать хоть слово, ждала, когда он продолжит разговор.
— Я не знаю, зачем ты тут. Почему я приехал сюда. Я же какой-то частью мозга это осознавал.
Снова молчание. Он молчал, пока в воздухе копилось напряжение от ожидания следующих слов. Саша поставила чашку на стол, и это запустило какой-то механизм. Так иногда складывается, что от одного движения, как домино валятся события. Поставив кружку, Саша запустила реакцию в голове Глеба. Ему показалось, что была поставлена какая-то точка. От этого звука он вздрогнул и оказался перед выбором. Или выгнать её и завершить эту пытку, или остаться и не сдерживать себя. От стука стакана в другой комнате проснулась Тоня, она вздрогнула и уронила пачку отпечатанных листов. Эти листы — новые главы. Глеб услышал этот шум, понял, что именно уронила Тоня. Он вернулся к мыслям о Саше. За две секунды он встал и подошёл к ней, а она поднялась на ноги. Книга — это вдохновение, а вдохновение — это Саша.
Он наклонился и ощутил в своей ладони её маленькое лицо. Мягкие волосы, выгоревшие и ломкие на концах.
Она сделала шаг вперёд и наступила ему на ногу, оттого оказалась на пять миллиметров ближе. И оттого ему потребовалось лишь немного наклониться. На её губах был вкус мятного чая.
— Пожалуйста, скажи, чтобы я остановился! — в его голове взрывались какие-то просто микроскопические петарды ужаса. Он понимал, они в его квартиры, и его ничего не останавливает. Она оказалась на подоконнике, и он даже не задумался над тем, как это вышло, она скользнула в его руках, он помог, и целовать её стало ещё удобнее, а обнимать — проще. На ней не было шубы, верхней одежды. Она была так близко, что было страшно, но он кипел вдохновением. Он будто дышал, был молод и полон сил, впервые за долгие годы. Он очень давно никого так не целовал. И вдохновение. Это всё — вдохновение в чистом виде.
— Я прошу тебя. Я не остановлюсь!
Она не отвечала, сама обнимала, и сама поднимала голову. Её было удобно целовать, легко. Она ничего не умела, но она всё понимала. Она старалась. Давно никто рядом с ним не старался, это же так нелепо, но важно. Всем важно ощущать, что ради них стараются, с годами это уходит, но желание никуда не девается.
— Уходи… Прямо сейчас…
Он отступил на шаг, второй, и она оказалась дальше, чем он мог ещё ощущать её тепло.
— Я отвезу тебя… нет. Вызову такси. Одевайся, сейчас же…