ГЛАВА, в которой Лисьева всем напомнила, что бывает если…

Издательство вежливо просило концовки для принятия решения… по концовке, которой не было. Будучи близким другом и протеже главного редактора, старого, уже пенсионера, Глеб тянул как мог, но терпение было на исходе. На исходе было и вдохновение. Финал должен был тронуть в самое сердце, поставить решительную точку. История могла стать или грандиозным сопливым провалом, или потрясающей находкой. Неожиданный поворот, развязка, то, что сделает просто историю полным глубокого смысла романом. То, что делало «Унесённых ветром» не просто «книжкой о инфантильной, но сообразительной дамочке», а настоящим голосом уходящей эпохи. То, что сделало Скарлетт О`Хару иконой, предметом подражания. «Я подумаю об этом завтра»!

У Глеба уходило вдохновение, утекало. Он был готов стереть добрую половину файла или выбросить многострадальный ноутбук в окно. Начала заедать клавиша с буквой «б», и, глядя на сплошь подчёркнутый красным текст, он приходил в отчаяние понимая, что это не только полная «лажа», но ещё и все слова без буквы «б».

«Эмма ыла прекрасна. В её глазах ыло все, что только могло оживить уже совершенно очерствевшее сердце Йена, ббббббббббббб».

— Саша, Саша, Саша.

— Мм? — Тоня подняла морду. Её, в общем-то, уже забрала к себе Аня, но вот, снова вернула. График на работе сменили, Лёху забирать не успевает, ещё и Тоня мешает, гулять надо, кормить. Так, Лёха лёг на плечи Глеба, Тоня переехала уже, кажется, окончательно.

— Понимаешь, подруга, у меня есть ощущение, что я мучаюсь от того, что не «выпускаю пар». Ну, то есть вокруг да около, будь ей двадцать или двадцать пять, я давно бы переспал с ней. Давно. И успешно. — Тоня покачала головой, она часто слушала стоны прекрасных дам из спальни. — А тут. Всё по-настоящему, но без этого. То есть, я чувствую то же напряжение и даже больше от того, что «нельзя», но в итоге ничем это не заканчивается. Это как силиконовая грудь, соевые котлеты или обезжиренное мороженное. Ждёшь, знаешь, что будет круто, уже очень хочешь, аж слюнки текут, а фиг тебе. И я думаю, потому я не могу написать этот финал.

Тоня пожала плечами и положила на колени морду.

— Да, ты права. Я могу всё исправить, но это слишком… Это будет худшее, что я сделаю. Она себя не знает.

Последний день февраля принёс ужасную слякоть, снег был уже дождём, дороги кашей и новогодняя сказка, которая нет-нет, а торчала из какой-нибудь позабытой мишуры или ёлочной ветки, пропала совсем. С грустью приходило осознание, что до нового года ещё десять месяцев.

Дождь, к слову, был не единственным, что взбудоражило общественность, придя в школу в последний день февраля, Глеб попал на срочное собрание по поводу абсолютно беспрецедентного ЧП. Забеременела одиннадцатиклассница. Нет, такое было конечно, но так удачно «заминалось», что официальных «беременных» в школе ещё не было. Чаще это были ученицы девятых классов, которые рожали и благополучно уходили учиться в ПТУ, в десятый же переходили только осознанно принявшие это решение и не рискующие своим будущим. Нет, и такие были, но как-то обходилось, и рожали они уже с аттестатами, а значит, никакие они уже не школьницы. Тут же до конца года три месяца, а впереди ещё ЕГЭ, это до июня. На выпускном или родит уже, или будет с огромным животом, и явно не списать на полноту от взрыва гормонов.

— Кто? — Тихо спросила Валерия, она выглядела подавленно, почему-то принимая на себя ответственность за всех «своих одиннадцатиклассников».

— Лисьева! — Холодно отозвалась завуч и закашлялась. — Ну так… Мать её саму в шестнадцать родила! И это, мягко скажем, была не первая её беременность, одумалась не пошла ещё одну душу губить! — Ольга Николаевна скрестила на груди руки и презрительно подняла бровь. — И какой срок большой! Скрывала до последнего, чтобы бедный мальчик не узнал и не бросил или не отправил на аборт! Надеется на свадьбу!

— Что же мы должны делать? — Марина Владимировна кашлянула и вытерла слезинку. На ней не было лица. Она была близка со своим классом, но не уследила за Лисьевой, в общем-то, общительной и нисколько не стеснённой комплексами или предрассудками. Лисьева всё всегда выкладывала, от первых месячных до первого секса.

— Поддержать, побеседовать, подросток и так напуган… — пискнула Елизавета Викторовна, школьный психолог, принялась делать какие-то пометки. Ольга Николаевна проигнорировала психолога.

— Вам, Марина Владимировна, уже ничего! — Во взгляде было столько неодобрения, что будь Марина Владимировна школьницей, уже понесла бы дневник для двойки.

После собрания Глеб догнал Марину, на которой всё ещё не было лица.

— Марин?

— Что? — устало отозвалась она, даже не остановившись, замедлила шаг и откинула длинные волосы. На ней ни к месту была алая блузка и в тон ей губы. Завуч почти прямо заявила, что это классный руководитель спровоцировал ученицу.

— Не вини себя. Лисьева сама виновата.

— Знаю, но я могла заметить.

— Могла бы — заметила. Поговорила с ней?

— Нет ещё. Сообщила про это её мама, она сама узнала буквально вчера!

— Как так? Они не вместе живут? — Глеб остановился, они поравнялись с кабинетом Марины, дальше ему нужно было идти одному.

— Да вместе, но у матери новый муж, она и сама беременна, это уже третий ребёнок в семье. Бедная девочка и так брата почти вырастила, может потому и решила, что надо скрывать беременность и рожать. — Марина покачала головой, прижала к себе журнал будто Библию, — Ладно. Пойду.

Новость о Лисьевой ещё не разошлась по школе, но в классе знали. Осунувшаяся, с мешками под глазами, Лисьева вошла в кабинет. Она и правда поправилась за февраль. Изменилась. Только откуда одиннадцатиклассницам знать, как и отчего полнеют?

Все смотрели теперь с опаской и всех интересовало одно: можно ли спрашивать про это?

Лисьева вдруг стала недосягаемо взрослой.

— Алён? — Катя Антипова села за парту к Лисьевой и заглянула подруге в лицо. — Ты чего ничего не рассказала-то?

— А обязательно при всех? — Алена напряжённо сжала губы и зло сверкнула маленькими голубыми глазами. Учителя ещё не было, можно было поговорить, и все это решили как-то единогласно.

— А мы не «все», — уверенно отозвался Теплов, встал со своего места и закрыл дверь в класс. — Алён, мы не собираемся смеяться или тыкать пальцем.

— Конечно! — Антипова взяла Алёну за руку и ободряюще улыбнулась. Все услышали, отчётливо, как цокнула Морозова и закатила глаза. Отличнице не было ясно, зачем нужны парни, беременность же была страшным сном, который, в общем-то, появился теперь у всех в классе. Это стало реальностью, а не «байкой из интернета».

— И что с того? Пузо растёт не по дням, а по часам. Я затянула с этим конечно, но ничего же не было видно! Не знаю уж, то ли так и надо, то ли повезло. Мать говорит, что из дома выгонит.

— Кто отец? — Маслов хмуро оторвал взгляд от парты. Алёна покачала головой и пискнула.

Все замерли. Значит, они знают его.

— Алёна! — Теплов подошёл ближе, и все остальные тоже. Расселись вокруг Лисьевой, кто на стулья, кто на парты. Саша оказалась довольно близко и видела всю жуткую игру эмоций на лице одноклассницы.

— Помните… на два года старше… — выдохнула она и посмотрела на каждого. У половины на лицах мелькнуло понимание.

— Савченко? — глухо спросил Маслов.

— Да, — тихо подтвердила Лисьева. Где-то в конце класса шумно выдохнула Морозова. — Что, Карина, не ожидала от своего ухажёра? — Алёна вдруг обрела голос, резко повернулась к Карине, которая в ужасе смотрела перед собой.

Савченко, красавчик второкурсник. Бегал только за «избранными» недотрогами, повышал планку, пока не дошёл до невероятно ухоженной девственницы Морозовой. Это было не по зубам никому, ей же карьера нужна, медаль, лучший универ, она вообще до тридцати отношений не хочет, но такой красавец… ей это просто польстило. Нет, они даже не целовались, отчего Савченко пребывал пока в недоумении, но Карина бесконечно тешила своё самолюбие, и Саша её отчасти понимала. Как в это попала Алёна тоже было ясно. Она любила таких, популярных и красивых, а они любили её. Вот и долюбили.

Марина Владимировна нарочито громко постучала каблуками по полу, дождалась, когда шум за дверью утихнет, и вошла в класс, где все уже сидели на своих местах.

— Тема на доске, не забудьте про классный час после уроков!

***

Помимо нереальности существования самого полового акта Саша поняла, что от него сразу же беременеют, иначе если бы это было безопасно, откуда все они взялись?

Она всё время думала про это, убеждаясь, что секс — это несуществующая форма времяпрепровождения, по крайней мере, для неё точно.

И Глеб совсем в себя ушёл, а больше она никого рядом с собой не представляла, с упорством пионерки. Глеб, Глеб, Глеб… Ну невдомёк ей было отчего он так печально смотрит, отчего игнорирует, отчего часто и долго молчит. Он даже нашёл несколько учениц, которых готовил к ЕГЭ, они были из десятого класса и готовились «на будущее», и во всём-то они были лучше Саши. Часами могли вести беседы с Глебом о «ямбах и хореях», обсуждали актуальные вопросы, затрагиваемые в «Отцах и детях» и восторгались Наташей Ростовой. Саша же просто сидела и тихо злилась оттого, что не могла на ходу придумывать такие «речи в кассу».

— Саша?

— Что?

— Мы обсуждаем Пастернака, как раз тема урока, не присоединитесь?

— Да… да… я прослушала… Какой вопрос?

— Февраль, достать чернил и плакать…

— …Писать о феврале навзрыд,

Пока грохочущая слякоть

Весною черною горит. — Прошептала Саша, продолжая слова Глеба и только потом поняла, что он просто напомнил о каком стихотворении речь, десятиклассницы захихикали.

— Ну что?

— Что?

— Что скажешь про это стихотворение?

— Оно очень… пахнет февралём.

— Хочешь сказать, оно атмосферное?

— Да, а ещё в нём какая-то лёгкая ностальгия!

— Ностальгия?..

— Да.

Саша замолчала, и Глеб решил, что большего она не скажет. Оставил её в покое, продолжил беседу с девочками, а когда обратился снова, они были в кабинете уже одни.

— Ты так вдохновилась им?

— Кем? Пастернаком? — Саша подняла глаза, покрасневшие от усталости. Глеб кивнул, — Да, мне кажется, я влюбилась…