ГЛАВА, в которой на миг прощаются, когда прощаются на век

Алену положили «на сохранение», новое чудное выражение, знакомое только тем, у кого были "младшие" в семье. Теперь весь класс исправно носил несчастной фрукты, минералку и домашку.

В палату не пускали, Лисьева спустилась сама. В больничном холле было множество беременных в халатах, пижамах и с небрежными хвостами. Алена казалась феей среди этой облезлой компании, в ярком костюмчике, балетках, она спустилась и крепко обняла Сашу.

— Спасибо, что пришла! С прошедшим восьмым марта!

— Тебя тоже! Как ты? — Саша старалась не смотреть на живот, который вырос одномоментно будто по волшебству, и уже не мог быть скрыт просторной кофтой.

— Мама не приходит. Папа тоже…

— А бабушка? — Саша тоскливо смотрела на Алёнино будущее, которое виделось танственно-интересным, но в то же время страшным. Для всех девчонок эта история не стала уроком. Верящие в сериальные сюжены и мотивационные посты из групп в контакте, где любой может написать бред в "предложку" они почему-то видели только плюсы в незавидном положении подруги. Ребёнок? Ну молодая ещё, как раз подрастёт и можно его в садик, а самой в универ. Одной воспитывать? Ну работу найдёт, ограничит себя в чём-нибудь. Ни одна из подруг Алёны и не думала о том, по какому волшебству оплачивается квартира, откуда берётся стиральный порошок и кто заботится о том, что-бы в шкафу было всё, от макарон, до нескончаемой соды. Никто и никогда не думал, кто оплачивает телефоны и даёт "мелочь" на карманные расходы. И только Лисьева в "положении Лисьевой" видела что-то только и только страшное, но никак не таинственно-интересное.

— Знать меня не хочет. Она же тут работает. Даже не заходит. Я думала она на моей стороне…

— Алена… — Саша протянула руки к однокласснице, и та послушно потянулась в ответ. — Мы что-нибудь придумаем…

Они сидели так какое-то время, и Саша даже усмехнулась про себя. Лисьева и она? Подруги? Смешно звучало.

Делиться личным с ней не хотелось, рассказывать банальные вещи, задавать банальные вопросы — возможно. Их общение как обычно было формальным, и сейчас Саше это казалось полезным.

Они просидели вместе ещё какое-то время, обсудили школу, одноклассников, уроки. Соседок Алёны по палате, погоду. Саша не говорила про Глеба Евгеньевича, Алёна не говорила про ребёнка. На секунду, Лисьева будто перестала быть беременной, просто была весёлой и пустоголовой Лисьевой.

Всю дорогу домой Саша думала о том, что ей жаль Алёну, но что было бы, стань она на её место?.. Воображение тут же нарисовало беременную Сашу в мешковатой милой одежде. Как бы на неё смотрели, что бы думали. Улетая в своих мечтах, она всё бы сделала по-другому, так она считала. По-другому выглядела, вела себя. В мыслях она уходила далеко, как обычно, пока не дошла до того момента, когда уже будучи молодой мамой провожает в школу ребёнка. Красивая, двадцатичетырёхлетняя.

Автобус остановился, и Саша вышла, наслаждаясь тёплым весенним ветерком. Уже март в самом разгаре. До ЕГЭ рукой подать, до института, до последнего лета.

До Глеба, который прекратит быть "Евгеньевичем".

Почему? Потому что Саша сделала интересное и интригующее открытие в этом марте. Минувшим вечером состоялся её первый взрослый разговор между мужчиной и женщиной.

***

Минувший вечер

Саша сидела на остановке, в ожидании, когда закончится дождь. Родители уехали, Соню забрали с собой, а Сашу никто никуда не звал пока не определится со своим будущим. В семье Волковых объявили байкот "необразованным".

Дождь зарядил страшный и уже организовал настоящий потоп на тротуарах, потому Саша крепче прижимала к себе заветную картину и покорно ждала хоть какого-то просвета в этой беспросветной ситуации.

Всё исправилось просто и банально. Машиной Глеба Евгеньевича, остановившейся у остановки.

В машине играла уже знакомая музыка, изученный наизусть порядок, Глеб молчал. Его молчание было уютным, не напряжённым, просто ехали и слушали музыку. Саша достала из бардачка влажные салфетки, подключила к автомобильной зарядке свой телефон, нашла забытую конфетку. Делая всё это, она поняла, как естественно и привычно ей тут. Саша даже замерла на секунду, осознавая, как её мир проник в эту машину, оставив свои следы. А ведь она давно тут не была. Столько времени прошло, ужас, а ему казалось, что пара дней. Её месяц — его неделя. Её год — целая жизнь, его год — ещё один выброшенный квартальный календарь.

— Расскажешь куда мы едем? — спросил Глеб.

— К моей учительнице испанского. Когда мне было лет десять я захотела учить испанский. Родители пожали плечами, поспрашивали знакомых и нашли Александру Васильевну. Она тогда жила в городе, недалеко от нас, а потом переехала за город и возить меня больше не смогли. Я расстроилась, плакала, но делать нечего. Больше к учителям я не пошла, продолжила обучение сама, нашла несколько друзей-испанцев на «Интерполсе». С Александрой Васильевной мы общались не часто, но всё равно… Она очень крутая, вот увидите!

— Увижу? Я иду с тобой?

— Да! Конечно, она любит людей, без разницы кто, ей просто нравятся гости.

— А что это ты везёшь ей? — Глеб посмотрел в зеркало заднего вида, на сиденье за его спиной лежал коричневый прямоугольный свёрток.

— Картина. Сойя, испанский художник.

— Она его любит?

— Можно и так сказать, — Саша замолчала и Глеб замолчал. Они взволнованно переглядывались, будто чего-то ждали. Но ничего не произошло за всю дорогу.

Машина остановилась у двухэтажного коттеджа, маленького, заснеженного как на рождественской открытке. Старушка ждала, она вышла на крыльцо в голубом берете и кремовом пальто, даже накинув на плечи белую шаль.

— Сашенька, дорогая! Hola, mi ángel!* — Старушка изящно протянула руку и потрепала Сашу по щеке. — Кто этот молодой человек? Он очарователен! — она констатировала этот факт с таким лицом, что Глеб подумал, будь она моложе лет на тридцать, он не задумываясь потерял бы голову, даже с учётом, что и так она была бы значительно старше.

— Это мой друг… — Саша замялась, а Глеб сделал шаг вперёд и протянул руку, представившись. Старушка намеренно сделала жест, который вопил о том, что рукопожатия не будет. В этом доме руки дамам целуют, не больше, не меньше.

В уютной гостиной было очень светло, пахло крепким кофе, мандаринами и дорогим парфюмом. Александра Васильевна устроилась на голубой софе, с чашечкой кофе на блюдце. Она была удивительно женственной, притягательной. В каждом жесте чувствовались флирт и кокетство. Она не кокетничала с Глебом, она делала это в пространство, окружая себя аурой притягательной энергии.

Саша сидела рядом, завороженная ею, она впитывала каждое движение и слово, попадая под влияние старушки.

— Я к вам… не с пустыми руками. Я побывала в Испании в январе. И привезла вам… это!

Саша прокашлялась и боязливо подняла глаза на учительницу. Та взяла из рук Саши свёрток, и будто зная, что там, жалобно посмотрела на свою протеже.

— Саша… — тихо прошептала она, и спрашивая, и утверждая. Отложила свёрток, встала и вытащила из ящичка серебряный канцелярский ножик. Села обратно, взяла картину и выдохнула. Обёртка слетела, и старушка тут же прижала одну руку с идеальным маникюром к губам. — Роберто…

Александра тихо произнесла это имя, бережно, будто боялась, что оно от давности рассыплется в труху. Просто имя, но вырвало из её голубых глаз слезинку памяти.

— О, Сашенька, ты нашла это…

— Вы так любите этого художника? — Без задней мысли спросил Глеб, не понимая природы чувств, которые испытывает учительница.

— О, молодой человек, вы не понимаете. Не можете ли вы мне помочь? Эта картина… Нужно снять ту, и её место… займёт эта…

Старушка вдруг растеряла красноречие. Всё её кокетство и вся женственность, обратились к единственному предмету, неодушевлённому, но явно наполненному свойством обратной связи.

— Люблю, молодой человек…

Глеб обратил внимание, что на стене множество картин, и везде была одна и та же женщина. Разный возраст, окружение, но лицо одно. Черты угадывались в каждом изображении. Пастель, акварель, масло. Глеб задумался, разгадывая эту загадку. По закону жанра, на той картине что вешал теперь на освободившееся место Глеб, была она.

— Это…

— Да, молодой человек, это я. Вернее это молодая девочка. — Старушка сбросила всё своё напряжение, смущение. Она будто забыла про картину, висящую теперь на стене, только иногда она вдруг опускала плечи и как-то странно смотрела на молодую девушку, будто ожившую на холсте, при встрече с оригиналом. — Я очень любила. Очень. Один… муж знает, как сильно я любила другого мужчину. — Поражённый откровенностью старушки Глеб, опустил глаза. — Но я вышла замуж! — Александра улыбнулась, поставила на столик чашку и откинула в сторону прядь седых волос, не без доли кокетства. Она отпустила былые обиды, давно забыла. Теперь она думала про это с улыбкой, но страшно представить сколько некогда было пролито слёз. Настоящих. Женских. — Вышла замуж… Он знал, кого я люблю. Презирал это во мне, но плюсов видел больше. Какая ирония…

— Почему вы не остались с ним? — Глеб знал на какую территорию ступает, но не мог не спросить. Он не понимал с одной стороны, но знал, что причина должна быть и серьёзная.

— Потому что… мне стыдно говорить правду, но что уж. Я стара, мой пример и мой стыд могут только учить. У нас не было будущего. Материально. Он рисовал, всё время. Не преподавал, не продавал. У него не было денег, даже на то, чтобы арендовать мне приличную комнату. Даже не квартиру. Он покупал краски на пособие, ещё сдавал в аренду участок виноградника. Наследство от бабушки. Я просила, не затем, что хотела комфортной жизни, но я была такой чужой в его стране, такой одинокой. Я ничего не понимала, не умела, не могла работать, чтобы содержать нас. А потом появился муж. Он предложил мне всё. Я просто не могла больше оставаться там. Я поехала не за сытой жизнью, я уехала от голода. Он не сделал ничего, чтобы меня остановить… Толку от его картин? Сашенька, ты должно быть заплатила больше, чем он когда-либо заработал при жизни.

Они ушли от неё с закатом, ранним, зимним, быстрым. В сумерках, она зажгла в гостиной свечи, погасила верхний свет и завела старую пластинку с испанской гитарой. Она была страстно влюблена в жизнь, теперь, должно быть, как никогда.

— Вы её осуждаете? — Спросила Саша, когда они ехали обратно.

— Нет. Я осуждаю его.

— Почему, по-вашему, он поступил так?.. — ответить Глеб не успел, он припарковался у загородного кафе.

— Сегодня восьмое марта, я мог бы поздравить тебя, но у меня ничего для тебя нет. Потому я угощу тебя кофе. Продолжим в тепле? — Он обернулся, а она ощутила, как вспыхнули щёки, хоть брови и были нахмурены. Она кивнула.

Кафе было не дешёвым, стояло за городом из расчёта на обеспеченных жителей коттеджных посёлков. Сидя на уютном диванчике, с меню перед глазами, Саша поняла, что никогда не была в кафе или на свидании. Они с подругами пили кофе в фаст фуде, и это казалось крутым, особенно взять стаканчик и прогуляться по торговому центру, как в кино. Но выпить кофе в кафе, быть может даже с десертом, это было что-то из другого сериала.

Глеб сделал заказ, она только пожала плечами, и он предположил, что ей понравится миндальный латте.

— Я не знаю, почему он так поступил. Не могу утверждать, что он не любил её. Может просто не знал об этом.

— Она могла остаться, найти работу, — пожала плечами Саша. — Не думиаю, что всё было так… беспросветно.

Глеб не знал, что сказать. Мир Саши был прост как три копейки. Он слышал эти разговоры девчонок про Лисьеву, про то как она "заживёт без этого козла" и прочее. Они казались смешными, а он не понимал, почему ждёт, будто Саша скажет что-то более мудрое и правильное, чем другие.

— Могла, но не сделала. И можешь себе представить, как жалела? Я думаю это её наказание.

— Но любовь! Она же не любила мужа! Она себя… Предала? — Саша снова нахмурилась, она не понимала, искренне не понимала, что это нормально. Что на таких решениях будет строиться взрослая жизнь, что решения эти будут верными, и что в них будет вся правда.

— Саша… — тихо вздохнул он, снова убеждаясь какая она еще девчушка, как слабо ее представление о жизни, решениях, добре и зле.

— Вы скажете, что это возраст, но я всегда так буду думать!

— Не станешь. И я буду бесконечно виноват, если первым предложу тебе подобный выбор.

— Не начинайте! — вдруг уверенно и строго, сказала она. Вздёрнув подбородок, она отпила кофе, и решила, что любит миндальный латте.

***

Он снова заговорил уже в машине, после долгого-долгого молчания, в котором они так и просидели в кафе. Удивительно было то, что никого не смущала эта тишина. Странно так, всё было молчаливо и просто, почти семейно. А в машине всё снова взорвалось, потому что Саша вдруг заявила, что не понимает Глеба и его дурацких поступков. Так и сказала.

— Я вас не понимаю! Вас и ваших… дурацких поступков!

Он свернул на обочину и остало откинулся в кресле.

— Саш. Ты и правда… малолетка, — выдал он совершенно серьёзно. — Почему ты ещё не определилась со своим будущим, в отличии от других?

Она не успела обидеться на "малолетку" и тут же вспыхнула от вопроса в лоб.

— Да не знаю… Я просто не верю, что могу сейчас придумать, чем буду заниматься по жизни. Я сдам литературу, ещё там что-нибудь сдам. А там… посмотрим. При чём тут это?

— Ни при чём. Мне нравится это в тебе, но только это хоть немного меня отрезвляет. Ты до последнего не играешь во взрослую. Я наблюдаю за тем, как ты честно, не форсируя события взрослеешь и это самое прекрасное, что я видел, но я так не хочу вмешиваться.

— Может вы — это часть…

— Нет, — он покачал головой. — Я и так слишком многое сделал. Я дал тебе первый поцелуй, даже если кто-то делал это раньше, думаю, что…

— Не делал. Первый.

— Дал первую влюблённость, первый роман по-переписке. Первые взрослые эмоции, но этого уже много. Я не хочу… чтобы я стал для тебя просто эпизодом из жизни, а ты для меня просто вдохновением. Это было бы слишком глупо. Не находишь? 1439f7c

— Почему?

— Потому что девочки взрослеют и оставляют за спиной свои первые этапы. А мальчики дописывают книги, а потом ставят их на полку и забывают.

— Могу я предложить вам что-то? — попросила Саша.

— Можешь, — ответил он.

— Не говорите со мной больше никогда. До самого моего выпускного не говорите, ладно.

— И ты вытерпишь?

— Очень даже! — ответила она, вздёрнула подбородок и хотела даже выйти из его машины и хлопнуть дверью, но он заблокировал замки и поехал к сашиному дому.

И он больше не подходил к ней до самого выпускного. А литературу она завалила.