ГЛАВА, в которой Саня едет домой

Саша вышла из студии и с удовольствием вдохнула густой, как сливовое варенье, ночной воздух. Стоять вот так на крыльце большого офисного здания, раскинувшего свои два крыла, казалось, на три квартала, было одной из любимых частей дня. Еще она любила когда Глеб дописывал очередной кусок и присылал СМС: "Мне нужен твой голос!", любила начать читать новую книгу из его списка да, пожалуй, дорогу домой. Постояв ещё пару секунд, она достала из сумки ключи, разблокировала двери и села в свою старенькую серенькую машину. Папа отдал. За какие заслуги? Саша и сама не поняла, но кажется за то, что игнорировал её почти месяц и беспрестанно ворчал, а тут на "колёса" поставили древнюю дедову "Тайоту", а дочь вроде как с правами.

Как всегда, возвращаясь домой после очередного урока, Саша ещё долго не могла отойти от переполнивших голову "мечт о будущем". Она ещё долго развивала сюжетные линии книг, которые запишет в аудиоформате, как ей хотелось. Говорила про себя, копируя стиль автора, описывала всё происходящее с собой, шутки ради.

Читала она, якобы, «Унесённых ветром», и потом:

«Александра никогда не сомневалась в себе, и решения свои считала или верными, или не принимала их вовсе. Жизнь её казалась лёгкой, и даже себе самой она никогда не признавалась, сколь одиноко ей и тоскливо порой. Она водила собственный автомобиль, имела призрачный шанс, прослыть однажды образованной, имела даже друзей и, в общем-то, по меркам общества, составляющего её окружения, была девушкой успешной и удачливой.»

На другой неделе был «Королёк — птичка певчая», и внутренний голос её изъяснялся совершенно иначе:

«Жизнь моя в столице круто изменила представление о себе, наконец я стала самостоятельной, наконец существование моё обрело будущее, и сердце моё было спокойно. Город принял меня, будто всегда я была его жительницей, работа, бесконечные курсы и интенсивы. Я жила так полно и так совершенно, что душа моя наконец пела, не хватало ей только аккомпанемента.»

Первое время это было весёлой игрой по дороге домой, но, поражаясь тому, как складно всё придумывается в голове, она однажды открыла компьютер и, краснея и бледнея, решила что-нибудь написать. Она прятала монитор от Глеба, хихикала, и старалась как можно тише стучать по клавишам. Саша никогда не могла вести дневников, как многочисленные героини её любимых сериалов, хотя, стоит признать, часто пыталась, но, садясь перед ноутбуком или тетрадкой, опускала руки. Теперь свои мысли она облекла в новую форму, а, познакомившись всё с тем же «Корольком», решила описать своё прошлое. Решила стихийно в ту самую минуту, когда села однажды в машину после очередного урока. Чесались руки. Она ждала этого момента, обещала себе, давала время. Отговаривала, а потом поняла, что, наверное, пока не напишет — не поймёт, не разложит по полочкам.

Повестка дня?

1. Признаться маме

2. Признаться Глебу

3. Начать жить жизнью, о которой уже мечтает в своём "дневнике"

4. Быть с ним, когда грянет… финал

Она припарковалась в забитом уже дворе, девятиэтажные «коробки» окружали парковку, закрывая от города в кокон, загазованный и душный. Во дворе не было ни деревьев, ни кустов, даже детская площадка была лишь парой горок, да сломанной качелей. Старый двор, подъезд и лифт были ежедневной дорогой к Нему. А потом, стыдясь того, что не может отпроситься, такой же порядок по пути домой.

Квартира встретила теплом, уютным полумраком, а через минуту зашумел чайник, забормотал телевизор, зашлёпали по полу смешные тапки. Она не терпела тишины, боялась её и выключала телевизор чуть ли не на пороге, а включала, не успев закрыть за собой дверь, даже пульт от него теперь лежал в коридоре. Тоня вздохнула из спальни, для приличия рыкнула, но даже не потрудилась встать.

Саша убавила звук телевизора, чтобы бормотание стало еле различимым, опустила руки на клавиатуру, будто пианистка перед началом концерта, посмотрела по сторонам, думая с каких слов начать, и наконец взялась за то, что после посчитала «историей», громкое и содержательное слово, которое превращает дневник в произведение.

Она начала писать, и с каждой строчкой в голове укладывались события последних двух месяцев, вставали на места, обдуманные с высоты набранной за считаные дни мудрости и «взрослости».

Чему он меня научил?..

Всему.

***

— Прочитаешь мне?

— Ты подсел? — засмеялась Саша.

— Мне порой кажется, что ты превратила мою жизнь в кисель… Опутала меня со всех сторон и я вообще не знаю, как с этого слезть…

— Кисель? — засмеялась Саша.

— ну да. Такой тё-ёплый, уютный. Читай уже. Мы должны написать финал! И через час приедет Лёха.

— Ну что? Утро добрым не бывает? — поинтересовался кто-то, пока Эмма пыталась открыть глаза. Веки словно онемели, слиплись и раскалывающаяся на части голова укоренилась на подушке, будто вековое дерево.

— Не бывает, чёрт бы его побрал. Какого хрена это было сейчас?

— Что это за фразочки? — засмеялся посетитель, сидящий на краю больничной койки. Эмма нахмурилась, открыла наконец глаза и в слепящем свете увидела его помятое, но улыбающееся лицо.

— Ты?..

Он покачал головой.

— Нет. Тебе показалось.

— Не показалось. Это ты. Каков ущерб?

— Ты про машины?

— Нет, про это прекрасное юное тело, — фыркнула она, зарываясь в подушку, подальше от солнечного света, который раздражал глаза, будто резал их ножом.

— Тело…

— Ну? Переломы, ссадины, ампутация? — раздражённо уточнила она, оглянулась и нашла на тумбочке у кровати карту в синей папке. Сама потянулась к ней и прочитала заключение. — Сотрясение. Ну а в общем-то и не страшно. Что у тебя?

— То же самое, — с лёгкой улыбкой ответил он. — как ты?

— Всё у меня в норме. Не надо утешать и лезть в душу. Ведь ломоть окончательно оторван, — пропела, весьма фальшиво, она, и тихонько засмеялась, чтобы не раздражать больную голову.

— Глеб! Это что?

— Хах, прости. Это для тебя оставил… Удали, пожалуйста!

— Ты слушаешь попсу?

— Боже упаси. Это был хит «Генеральской дачи» тем летом. Без вопросов, скатаемся туда как-нибудь. Читай дальше!

— Спать хочешь? — со странной заботой, спросил он. Эмме это казалось чужеродным, он был раньше уверенным, часто безразличным. Максимум осторожным. Но таким мягким, вкрадчивым и подавленным её энергетикой он не был никогда.

— Не знаю, голова тяжёлая. Наверное, не хочу. Посплю ещё и потеряю не только человеческий вид, но и ориентацию во времени. Кто виноват?

— Ты про аварию?

— Нет, про всемирный потоп! Смотри как заливает, а виновного нет, — просто ответила она и махнула рукой в сторону окна. Тут же заболели мышцы.

— Ты такая колючая, — заключил он.

— Ты такой нудный, — улыбнулась она. — Ответь уже, в аварии то, кто виноват? Я?

— Я, наверное. Не понял если честно. Думаю, я. Вывернул и что-то произошло. Короче, я виноват.

Йен с интересом наблюдал за ней и ощущал себя лишним. Впервые в обществе Эммы он был лишним, со стороны, вне своего «силового поля», она была другой. Он видел, как она уходит в себя, читает, делает макияж или «залипает в "Фейсбук». Сейчас она работала, «залипала», делила его, уходила на какие-то мгновения в себя. Всё то же, но какое-то другое. Ему и невдомёк было, что впервые за всё время их знакомства, она делала что-то и не думала о том, как выглядит в его глазах. Она жила не "со стороны". А сама по себе.

— Ты так же обо мне думал, да? — спросила Саша, закрывая ноутбук.

— Отчасти. Но ты совсем не Эмма. Ты — вся эта книга, правда.

— А я меняюсь?

— Меняешься.

— Это хорошо?

— Не знаю, — он покачал головой и посмотрел на неё совершенно серьёзно. Сурово даже. — Не уходи, а? Когда ты уходишь… ты как будто Уходишь, с большой буквы. Я не то чтобы скучать начинаю, я просто застываю. Я пишу только когда мне не нужно бумать о том, чем ты там занята. Когда мне не нужно думать, когда ты приедешь.

— Я… маме не сказала.

— До сих пор?

— До сих пор…

Август палил, палил, палил.

Он жарил остатки лета, как будто на вок-сковороде, корчил, сушил листья деревьев, цветы, кожу обгоревших давным-давно людей. Сушил землю, превращал в пыль и раздувал по крышам, козырькам и желобам. Сухой, как пудра, едкий август. Впервые ничего не значащее "тридцать один" в календаре. Впервые бессмысленные, бесполедные книги не из "списка на лето".

Саша смотрела на август сквозь лобовое древней "Тайоты" и не смотря на то, что была просто безгранично счастлива, и убила бы за те слова, что сказал на кухне Глеб… никак не могла стать взрослой и просто поговорить с мамой.

— Я такая врослая. И такая ещё… школьница.