ГЛАВА, в которой город застрял в снегу Vol 1

Глеб уже и забыл, как это — учиться. Он сидел над небольшим тестом и уже ненавидел эту затею, все чаще задумываясь, нужно ли ему все это?

Саша сидела напротив и увлеченно читала испанскую сказку. Она любила такие вещи, испанский фольклор был ее слабостью, как и музыка.

— Какого черта спустя столько… — недовольное бурчание утонуло в шелесте листочков с тестом.

— Que? — Саша переспросила, даже не поднимая головы, но теперь уже Глеб не понял, что она сказала.

— Что?

— Что? — недоумевая, повторила она.

— Ты сейчас что-то «прокрякала».

— Что сделала?

— Такой звук, типа «ке».

— Que? — с улыбкой спросила она, а Глеб утвердительно кивнул. — Это по-испански «что», я не расслышала, что вы сказали и переспросила. Видимо, слишком много испанского сегодня… — Саша зевнула. — Ошиблась…

— Так, учительница, поехали, наверное, тебе же к семи вроде?

— Ой, да… Успеем?

— Не знаю, там такой снегопад весь день. Постараемся! — Глеб Евгеньевич посмотрел в окно и поскреб светлую щетину. Саша кивнула и обняла себя руками, кутаясь в просторную тонкую кофту.

Они вышли из школы и побрели к машине. Ветер закручивал снег и бил им по ногам, он сразу же набился в короткие ботинки Саши, и тонкие колготки промокли.

— Скорее в машину! — откуда-то изнутри снежной бури донесся голос Глеба Евгеньевича, но глаза залепил снег, а на улице давно стемнело. Даже дышать было трудно.

— Глеб Евгеньевич! — Саша, как утопающая, протянула руку и порадовалась, когда он ей ее подал.

Они, тяжело дыша, заползли в машину и быстро закрылись, счастливые, что живыми вышли из этой страшной непогоды.

— Живая?

— Ага! — шумно шмыгнув носом, ответила Саша.

— Снегопад вроде закончился, теперь буран раздует все, что нападало за день!

Однако Глеб оказался не совсем прав, стоило им выехать на широкую центральную улицу, как страшный ветер, сметающий сугробы, прекратился, и снег снова стал падать медленными липкими хлопьями. Город будто встал, чтобы полюбоваться снежным шоу, а на деле сотни злых горожан тихо матерились в своих машинах.

— Мам? Привет, я в пробке стою! — Саша размотала шарф, спешно освобождая волосы от сырой ткани. — Ага… Ждите конечно, не знаю, когда, но точно буду! Все, до встречи! — она бросила телефон в сумку и попыталась рассмотреть волосы в крошечном зеркале. От растаявшего снега ее красивая укладка превратилась в объемные у корней сосульки, которые еще и к лицу липли.

Тушь отпечаталась под глазами, а щеки пылали — побитые ледяной крупой.

— Я кошмарна… — она обреченно кинула в сумку зеркальце вслед за телефоном.

— Вовсе нет, — пробормотал Глеб будто по привычке, а Саша напрягалась.

— Вы видели, что со мной сделал снег?

— Звучит, как строчка в какой-то песне! — ухмыльнулся он, а потом вдруг понял с кем едет, а ему ведь на секунду показалось, что он просто подвозит красивую девушку. — Прости. Ты выглядишь не кошмарно. Это правда, тем более, ты сегодня…

Он чуть не сделал комплимент, но остановился, а Саша залилась краской и спряталась в воротнике шубы.

— Вы не слушаете музыку в машине? — она перевела разговор, заранее ощущая, как неловко это звучит.

— Я обожаю слушать в машине музыку, — честно признался он и включил радио. Какой-то танцевальный трек сразу превратил снежную сказку в рядовую непогоду. Саша разочарованно вздохнула и полезла за наушниками.

— Вы не против? — он удивленно посмотрел на наушники в ее руках. Флешку он из дома давно принес, но радио включил для нее.

— Не нравится эта… Не знаю… Музыка?

— Нет. Не понимаю ее. У меня немного другой стиль. Она как-то портит момент, разве нет?

— Несомненно! И что же слушает современная молодёж, если не это?

— Мой плейлист — это наполовину испанская музыка, наполовину кошмарная древность. Ну, и немного голимейшего треша. Даже не спрашивайте.

— Тогда дубль два, — он был уверен, что под древностью она понимает сущую ерунду, под «голимейшим трешем» попсятину.

Заиграли U2, а Саша начала постукивать по ноге в такт музыке.

— Знаешь эту песню?

Она кивнула, и он отследил движение ее руки, она ни разу не ошиблась. Действительно знала.

— Не думал, что нынешняя молодежь это слушает!

— Папа лет десять назад лечил одного мужичка, еще в обычной больнице. Какая-то сложная операция. И тот в благодарность подарил коробку виниловых пластинок. Каждая была первым изданием, все как новенькие. А пластинкам было по тридцать-двадцать лет. Папа даже брать не хотел! Мы с Соней притащили от дедушки проигрыватель и под строгим надзором папы слушали пластинки, — улица мертво стояла, и оба не следили за происходящим, изучая как снежинки медленно и чинно ложатся на лобовое стекло. Казалось, что они в снежном шаре, или ледяном дворце. Оттого рассказ про старые виниловые пластинки казался обоим чудной сказкой из детства, — Соне быстро надоело, а я слушала и слушала пока не выучила наизусть, и папа однажды не выдержал и купил новую пластинку, потом еще и еще.

— Так ты слушаешь винил? — Глеб одобрительно кивнул и мечтательно улыбнулся. — У меня была куча пластинок, помню, как они летели с пятого этажа на землю…

— Что? — Саша удивленно подняла брови, а Глеб головой покачал, уже понял, что снова забыл, с кем едет. История была странной, Аня, заподозрив в измене, разбила десяток его любимых альбомов.

— Не бери в голову! Дашь послушать U2?

— А они не пострадают? — с подозрением спросила Саша и покосилась на Глеба Евгеньевича, который заверил, что будет следить за сохранностью её ценнейших пластинок.

Песня закончилась, и оба настроились на очередной сказочный трек, но что-то долго щелкнуло, и папка переключилась, а Глеб кинулся выключать музыку.

— Нет! Не надо! Это же «План Ломоносова»! — ее глаза горели, она чуть не смеялась от восторга.

Они стояли в пробке и во все горло орали двусмысленные тексты уже хриплыми от воодушевления голосами. Оба целомудренно замолкли, когда в первом припеве нужно было спеть «соси мой вектор», но ко второму куплету расслабились и решили, что из песни слов не выкинешь.

На них странно поглядывали из других машин, хотя вряд ли кто-то мог бы расслышать что там за закрытыми стеклами.

Стеклянные глаза и ноль интеллекта,

Но в сторону твою направлен мой вектор!

Саша хохотала, понимая, как это всё круто и глупо, и даже не думала о том, кто кому кем приходится в этой машине.

Пробка не рассасывалась, поток двигался на пару метров в минуту, и колонна грозилась вот-вот застыть под общим ледяным покрывалом из густого снега.

Следующая, уже лиричная песня, тронула за душу и его, и её. Распевая куплеты Ундервуда, под этим снегопадом оба думали о своём и наслаждались этим. Присутствием кого-то и отсутствием вынужденного, ненужного разговора. Саша не могла выразить как счастлива была видеть этот снег, огни улиц, слышать такие простые слова, сливающиеся в такую прекрасную песню. Она даже не смущалась того, с кем в машине едет. Всё было прекрасно априори, просто волшебно. Она всё любила, и внутри щемило от этого, будто там рос огромный комок.

Глеб хотел смеяться. Никогда он не оказывался в такой ситуации. Петь песни, стоять в пробке и мечтать, чтобы она не рассасывалась. Он вспоминал студенческие годы, понимал, что это было лучшее время, и завидовал сидящей рядом Саше, которую всё это ждёт.

Они скверно пели, забывали слова и мотив, будь они пьяны, непременно бы принялись поднимать друг друга на смех.

Спустя час машина наконец подъехала к панельной девятиэтажке, у которой, как и у большинства соседок в округе, не было места для парковки.

— Спасибо большое! Простите, что так поздно вернётесь домой!

— Глупости, — Глеб покачал головой и выключил музыку. Они добрались до «Ленинграда», и Саша только что о всей души исполнила «Патриотку». — Это было слишком весело, чтобы считать тратой времени!

— Если мы каждый раз будем слушать музыку, можете после каждого занятия меня подвозить! — Великодушно вздохнула Саша и притворно покачала головой, изображая снисхождение.

— Спасибо! Я рассмотрю твоё предложение! Беги уже, родственники заждались.

Саша застегнула шубу и накинула капюшон, волосы уже никак нельзя было спасти, но в пробке она успела поправить макияж.

Они попрощались, и Глеб выехал со двора на уже пустые улицы. В машине показалось как-то пусто, и музыку слушать больше не хотелось. Он заехал в супермаркет за консервами для Тони, взял себе баночку пива и палку сервелата, и всю дорогу думал о том, как сильно скучает по тому времени, когда кроме собаки и ноутбука с текстовым редактором у него никого и ничего не было. Он жил в однушке, оставшейся от прадедушки, старой и видавшей виды, где кроме плиты, обшарпанного стола и дивана толком отсутствовала мебель. Древние самодельные полки не в счёт. Он приходил с учебы, включал дедовское радио, и под монотонный гул ведущих и музыки долго писал, порой увлекаясь описаниями и пространными размышлениями. Он тогда был невероятно счастлив. Тогда он был просто Глебом, который мечтал стать писателем. Глебом, который подолгу курил на кухне, пока от дыма не начинали слезиться глаза, пил молотый кофе, который просто заваривал в кружке и ждал, когда гуща осядет, и частенько сбивал режим дня, встречая рассветы перед вечно грязным окном седьмого этажа.

Открывая квартиру, в этот вечер он услышал такой родной звук стучащих по паркету Тониных лап. Его ждали.

Он прижался лбом к массивному собачьему лбу и вдруг понял, что сегодня был хороший день. Почесал Тоне за ушами, грея руки о короткую теплую шерсть. Лег рядом прямо на полу в коридоре, когда, почуяв нежность и внимание, собака решила рухнуть и наслаждаться, и долго лежал, глядя в потолок.

— Счастливые мы с тобой люди, Тоня, — она как обычно промолчала, только вздохнула. Толи сказать ей было нечего, толи устала за день.

Глеб переоделся, сел перед ноутбуком, сценарий так и не был доведен до ума, и, проклиная себя, горе-сценарист закрыл документ и открыл священную папку «заброшено».

Он решительно придвинул к себе компьютер и даже стер с экрана пыль. Начал писать. О герое, полном надежд и героине с глазами цвета гречишного меда.