Глава 19
Артём
Пока хирург, которого я вызвонил через десятых знакомых, рассказывал мне про её травмы, внутри закручивалась болезненная муть, словно наваливался грипп. "Сбили на тротуаре", "Порше", "ненавижу миллиардеров", "год в гипсе", просвеченные рентгеном шурупы в её тонких ножках, всё это превратилось в игольчатый шар, который жалил прямо в мозг. И почему-то на ум приходила собственная авария. Снег, Москва, огни, форсаж. Сознание, вспененное шампанским и виски. Я вылетел к чертям. Перевернулся. Вытащили, спасли, день в отключке, всё зажило, как на собаке. Сказали, что родился в рубашке. Собственно, так и есть, я фартовый. И пусть это была совсем другая история, но внутри царапало неприятно словом "Порше", словно я был причастен.
Я смотрел на армянина с мясистым носом, тот и говорил мясисто, со вкусом и смаком, словно рассказывал, как готовить шашлык, а не про терапию при травмах конечностей.
"Почему она? Почему сейчас? Зачем эти ассоциации? Дурь какая-то..." — думал я, стараясь не пропустить ни слова врача.
Ретрит... Предупреждали же, что когда начинаешь заниматься духовными практиками, тебя будто проверяют на вшивость. Чем серьёзнее занимаешься, тем занятнее проверка. И бросать потом — дело опасное.
Вот и началось: сейчас, когда я решил отстраниться от мира, мир ломился ко мне, как вспотевший родственник из провинции с чемоданами и мятым тортом; мир не давал сконцентрироваться, потряхивая перед носом дурацкой гостиницей, бандюками и прослушкой в номерах. Не позволял захлопнуть дверь, глядя мне в душу большими глазами Гаечки и сшибая революцией в лоб. Её слова, её губы, её бёдра, её смех, а теперь и травмы подсаживали меня на крючок, будто я был глупым гуппиком, — спокойствия внутри как и не бывало.
Тёплая она, трогательная, смешная, от того ещё невозможнее было всё, что говорил доктор. "Боли неизбежны. Шурупы вот-вот сами начнут раскручиваться под давлением кости. Реабилитация только с опытным специалистом. Избегать повторных переломов — тут всю ногу из кусочков собирали. Видите? Видите? — тучный палец тыкал в рентген.
А у меня мороз по коже. Не может это быть про неё! А как уберечь от переломов?
Взять бы и поместить Гаечку... — ну, не знаю, — в лебяжий пух, в лепестки, в подушки. А потом, как джинну в сказке, уменьшить и положить в карман, чтобы больше никуда не вляпалась.
Я вышел из кабинета. Она вскочила на здоровую ногу, поджав больную, но всё равно чертовски красивая. Отчего-то стало стыдно за всё, что было у меня в этот год и не было у неё. И за вчерашнюю обиду на её ненависть. Хотелось быть в её глазах героем, но я почувствовал себя кучкой дерьма, которое разворошили палкой. Такой молодец, аж пованиваю. От подобного чувства обычно тянет отмахнуться, заглянцевать, запудрить и доказать, что всё в порядке. Но разве получится отвернуться от неё?
— Скорей бы домой и в душ, — вздохнула Гаечка. — А потом спать. Я почти не спала сегодня...
А мне с души воротило возвращать Гаечку в каморку, в которой только мётлы хранить. Кого б выселить?
Из-за плеча подал голос Вася:
— Шеф, "скорей" не получится. Вся трасса красная на навигаторе. Похоже, с одной стороны ремонт дороги, который мы видели. С другой — авария. Может, поверху объедем?
Пока мы дошли до авто, я всё решил. Усадил Гаечку, заглянул в телефон. Пара кликов, звонок, и готово.
Тихо, чтобы не услышала Гаечка, я дал распоряжения Васе, и сел в салон. Машина тронулась, заехала в ямку. Гаечка рядом поморщилась.
— Болит нога? — всполошился я.
— Немного.
— Ничего, скоро будет лучше, — улыбнулся я. — Обещаю.
И получил награду: она улыбнулась в ответ. Без вызова. Просто так.
* * *
Эля
Под любимое мной радио Монте-Карло автомобиль полз по узким улочкам старой Ялты, на которых, как в Италии, с трудом могли разъехаться две машины. Мимо окна проплывали старые постройки, балкончики, отдыхающие, коты. Кедры, мимозы с розовыми кисточками на концах. На солнце блестело всё: натёртые пешеходами бордюры, витрины магазинчиков, пайетки на кепках и солнечные очки. Мы притормозили у аптеки; затем у гастронома. Оставив меня в прохладе салона, Артём с Васей отлучились и вернулись нагруженные пакетами, сложили их в багажник. Поймав мой взгляд, Артём улыбнулся. Снова тепло, а не как ковбой Мальборо.
— Прости, я сразу не сказала, не купишь мне хлеба и колбаски? — попросила я. — Я дам деньги. А то я вряд ли в доскачу до магазина по нашим горкам ближайшие пару дней.
— Уже, — ответил он.
— О, спасибо! А куда мы едем? — спросила я из любопытства.
— Домой.
— Вот хорошо!
Хотелось мороженого, но просить его ещё и за ним сбегать было как-то не комильфо. Кажется, я и так обнаглела и разленилась. И вдруг, сев рядом, Артём извлёк, как волшебник, из пакета, оставшегося в руках, обычное эскимо и стаканчик.
— Какое будешь?
— Эскимо, — просияла я, чуть не захлопав в ладоши от внезапной радости.
— Угощайся. Ты же позволишь мне угостить тебя такой мелочью?
— Да. Спасибо.
Я взяла из его рук мороженое, отчего-то счастливая, что он подумал заранее. Да ещё и купил не какое-то современное с пафосным названием и вырви-глаз обёрткой, а вот такое, как в детстве, моё любимое.
— Фух, пронесло! Боялся, что ты заберёшь пломбир. Люблю грызть вафельные стаканчики, — подмигнул Артём.
Я рассмеялась.
— Разве миллиардеры такое едят?
— Я люблю всё простое.
Вася вёз нас неторопливо, объезжая ямки в асфальте, дам в купальниках и парео, роскошные машины, мужичков с тачками, велосипедистов, пока мы не уткнулись в шлагбаум. Я увидела впереди набережную: залитые солнцем плиты отражали солнце, как зеркала, море ленивы, синим зверем накатывало волны на гальку, отдыхающие прятались в тень, в отличие от молодежи на самокатах, роликах и моноколёсах.
— Приехали, — объявил Артём.
И я чуть не поперхнулась остатками мороженого.
— Предлагаешь прогуляться?
— Нет, мы просто едем домой. Точнее, в гостиницу, — спокойно сказал он и пересадил меня под тент белого электромобиля.
Не отвечая ни на один мой вопрос, Артём дал распоряжения загорелому юноше за рулём, и мы понеслись, обгоняя юнцов на колёсах, вдоль края моря, широкой площади с каменным Лениным, кофеен и киосков, крыльев ангела, брошенных им, видимо, по причине жары, и увитых глициниями беседок.
— Мы едем в ресторан? — пыталась догадаться я. — У тебя какая-то встреча? Пережидаем пробки? Объезжаем их?
— Почти, — сверкнул белозубой улыбкой Артём.
И электромобиль подкатил нас к причалу. Протыкая небо мачтами, покачивались у берега белые, синие, красные красавицы-яхты и даже один пиратский корабль. Электромобиль остановился у мини-лайнера с острым белым носом, выделяющегося из всех судов и судёнышек.
— Такси подано, — спрыгнув на землю, сказал Артём и, взмахнув воображаемой мушкетёрской шляпой, шутливо поклонился.
— Но это... — пробормотала я пересохшим внезапно ртом. — Не такси...
— Доставляет за деньги по указанному маршруту. Разве что без пробок! — весело парировал Артём. — Или ты хочешь в пробку?
— Нет, но... А Вася?..
— Вася не потерялся в песках Даккара и тут не пропадёт, уверяю. Тем более, вот он.
Наш кривоносый "боец ММА" уже грузил на яхту бесчисленные пакеты и тоже улыбался. Пришлось сдаться на милость и в руки Артёма. Вася подстраховал нас на мостках и на палубе. Артём пронёс меня через кают-компанию с белыми диванами и розами в круглых вазах на стеклянных столиках в каюту. Из шикарной спальни в кофейных тонах была открыта дверь в мраморный санузел. Компактный, но с блеском.
Я кашлянула, в горле запершило. Э-э... я же не настолько продажная...
— Артём, ты меня неправильно понял, — просипела я от волнения, как пропитая алкоголичка. — Я совсем не это имела в виду, когда сказала "неси меня, куда хочешь"...
— Ты сказала, что хочешь в душ и спать, — ответил он, усаживая меня на широкую кровать. — Зачем ждать? В море спится прекрасно, я пробовал. Никто шуметь не будет, волны не в счёт.
— Но-о... — облизнула губы я, пытаясь подобрать слова.
Он прилип к ним взглядом на мгновение и повернулся к шкафу, раскрыл его, с победным видом извлек пару белоснежных халатов на вешалках.
— Но нас не обманули. Ура! Махровый и вафельный. И полотенца. Пользуйся.
— А-а...
— А если захочешь есть или пить, жми на эту кнопку возле кровати. Справишься?
— Но-о...
— Но когда мы доберёмся до Алупки, я тебе обязательно сообщу, до Турции одна не уплывёшь. Не переживай, — голос его был мягким и добрым, ни намёка на хищника, которого я видела сегодня. — А в пакете мазь и обезболивающее. Вода на тумбочке. Отдыхай с удовольствием. Отдыхай с удовольствием и ничего не бойся: солдат ребёнка не обидит.
Это он обо мне?!
Артём вышел и закрыл за собой дверь. Я сглотнула и увидела в отражении зеркальной двери свои ошалевшие глаза и взъерошенную макушку. Пол плавно качнулся. В недрах яхты что-то негромко загудело. За раскрытым окном крикнула чайка.
Ну что, Эля, такси заказывали? А что дальше? Ковёр-самолёт?
* * *
Яхта ещё не отчалила, а меня уже контузило предположениями. Не выдержав буйства мыслей, я хлопнула ладонью по кнопке. Артём появился через несколько секунд, просунув голову в приоткрытую дверь.
— Так быстро проголодалась? Чего изволите, мисс?
— Не проголодалась. Я просто... А вдруг у меня морская болезнь?
— У тебя морская болезнь? — всерьёз озадачился Артём.
— Нет, но могла бы быть...
Он рассмеялся и встал в полный рост в проёме, опираясь на дверной косяк, а макушкой втыкаясь почти в потолок.
— Могла бы. А ещё, конечно, мы могли бы затонуть во время этого "сложного" путешествия, но есть спасательные жилеты. Могли бы случайно обнаружить Атлантиду, однако, увы, маршрут заезжен, яхта в отличном состоянии и шторма не ожидается.
— Мда. И что же, вот так и поплывём?
— Так и поплывём.
— А если что-то случится с капитаном? — спросила я, понимая, что мелю несусветную чушь, лишь бы он не уходил.
— У меня тоже есть права на вождение яхт.
— Права... — недоверчиво повторила я. — Может, она вообще твоя?
— Нет, — улыбался он мне, как маленькой. — Свою я продал. Как-то думал переплыть океан, но было некогда. А для всего остального... — Артём похлопал ладонью по панели. — Всегда можно арендовать.
— Ну да, за ваши деньги — любой каприз... — ехидно заметила я.
Артём предупреждающе выставил палец.
— Стоп. Ты сказала, что твоя классовая ненависть ко мне не относится. На этом и остановимся, обратно не отматываем.
И почему он ломает мне шаблоны? Старая привычка подталкивала меня изнутри выдать что-то эдакое, с огоньком и порохом, но теперь мятеж пах идиотизмом, как бикфордов шнур в собственных бигуди.
Артём невозмутимо добавил:
— Если я хочу, чтобы девушке, которая мне нравится, было хорошо, я использую всё, что доступно. Так что доверься мне и просто отдыхай.
— "Нравится"?.. — переспросила я осторожно.
— Да, ты мне нравишься.
— Нет, — недоверчиво качнула я головой.
— В это так трудно поверить?
Он сел рядом. Я напомнила:
— Я же тебя бешу.
— Ты заставляешь меня улыбаться.
— Я вообще — зло гостиничного бизнеса.
— Куда ж добру без зла?
— Ага, то есть ты — "добро"? — с поддельным возмущением воскликнула я.
— Добра у меня завались.
— Кто о чём, а голый про баню...
— Я, заметь, не голый, — подмигнул он. — Исправить?
И начал медленно стягивать футболку, оголяя живот. Меня залило жаром.
— Не надо! — пискнула я, уже не слишком уверенная в этом.
Он вернул футболку на место, сощурив лукавые глаза. В моём животе щекотно вспыхнули бенгальские огни. Я взглянула на губы Артёма. Он положил свою большую ладонь на мою. Смуглое на светлом. На бежевом покрывале. Пространство начало плавиться между нами, как оставленное на солнце масло. Но Артём вдруг отстранился и встал. Обошёл кровать и показал на пакет на тумбочке.
— Тут футболка и шорты. Я подумал, вдруг ты после душа захочешь надеть своё.
И вышел так быстро, что даже не услышав моё "спасибо". Сбежал. Я критично взглянула на себя в зеркало: мда, таких чумазых не берут в космонавты. Только в душ. И, щёлкнув замком, отправилась купаться.
* * *
Эля
Приоткрыв глаза, я с удивлением обнаружила круглый иллюминатор, за ним — слегка затемнённое тонировкой небо в перламутровых облаках. На веках и во рту ещё ощущалась сладость сна. В растворяющейся дрёме мои руки страстно обнимали незнакомую подушку, в которую я влипла щекой. Я повернулась. Простыня съехала на пол. Лакированные панели на стенах и низкий потолок будто покачивались. Стоп, разве я пила алкоголь? И тут я поняла, что слышу море...
"Я же на яхте!" — вспомнила я и проснулась окончательно. — "Артём!"
Желание увидеть его вспыхнуло как-то сразу и необоснованно ярко. В глаза бросилась кнопка вызова, но я решила, что он уже достаточно насмотрелся на меня, растрёпанную, пора исправляться. Артём сказал, что я нравлюсь ему! И теперь хотелось нравиться ещё больше.
"А, может, он тебя просто пожалел?" — подколодной змеёй выполз на свет любимый комплекс.
"Из жалости не пытаются произвести впечатление! А Артём явно пытался", — победно улыбнулась я собственному отражению.
"Но нам не нужны отношения!" — заявили хором те части моей личности, которым стоило метить на председателя Общества Обиженных Феминисток.
"Никто не говорил об отношениях", — ответила я себе. — "Мне просто приятно нравиться". А нравиться действительно было приятно, нравиться со всеми моими рентгенами, шурупами, революциями и правдой о шрамах... Всё же страх привычного недоверия кольнул холодом. Но мне, как гурману, дорвавшемуся после поста до шоколада, хотелось снова почувствовать кожей взгляд Артёма, его ладонь, его тёплую и внезапную заботу.
Я принялась приводить себя в порядок. Страх исчез, едва я перестала о нём думать, пытаясь решить, собрать волосы или распустить. В сердце романтично мурлыкал французский аккордеон, море плескало ему в такт. И только наступив на обе ноги, я вспомнила, что одна из них не в порядке.
Ойкнув, я с досадой плюхнулась обратно на кровать. Затихла, прислушиваясь, как постепенно отходит боль, словно вытекая за пределы тела. А потом сказала себе, что не инвалид. И мне не привыкать. Если не наступать на левую ногу, то вполне можно не думать о ней. Руки у меня сильные, а поручни тут везде — сама видела!
* * *
В новых шортах и футболке — таких же, как мои, разве что чистых и явно более дорогих, я проследовала из каюты к небольшой лестнице. Где-то там был он...
Мне представилось, что Артём удивится, как быстро я выспалась. Однако, пробравшись через салон на палубу, я увидела солнце на западе. Вечернее небо плавно меняло цвета, расплываясь к востоку. Рубка пустовала. Я подавила желание крутануть штурвал.
Яхта мерно качалась на волнах недалеко от скалистого берега. Кажется, мы стоим на якоре. Спрятались от всех в маленькой бухте за коричневыми валунами, похожими на лобастых великанов. Притёрлись к ним так близко, что было слышно, как цикады приманивают ночь.
"А как же два часа пути?" — растерялась я, осматривая узкие проходы вдоль бортиков. И где капитан? Где Вася? И Артём?
Вдруг показалось, что я одна, сама по себе, в море, как пассажир Летучего Голландца.
— Артём! — негромко крикнула я, перебивая цикад.
Он не отозвался. Ничего себе сюрприз...
Я обернулась и склонилась с лестницы, просматривая салон. Нет, действительно никого. Быстро, на одной ноге, как заправский Джон Сильвер, я двинула к носу судна, пытаясь подавить беспокойство.
И оно растаяло: на возвышении над носом яхты в шортах и рубашке Артём безмятежно спал, раскинувшись на полосатых подушках прямо под небом. Красивый. Захотелось коснуться, почувствовать его пальцами и убедиться, что настоящий. Но даже без прикосновения в них появилось давно забытое ощущение: нетерпеливое покалывание, словно поток, электричество, призывающее ваять. Я удивилась себе и осторожно присела на краешек подушки.
Артём засопел и повернулся на спину, представив мне свой фас, а затем профиль. Счастливая, что он меня не видит, я вдруг осознала, что знаю его! Будто всю жизнь на него смотрела, а потом забыла. Да, я точно видела его где-то! Не сейчас, нет! Я видела его!
Слегка поморщившись, Артём потёр нос во сне. А меня окутало облаком неконтролируемой нежности. И вместе с узнаванием и желанием дотронуться в руках проснулась потребность, а по ладоням и пальцам волной прокатилось сожаление... Это была тоска по тому, чтобы мять, лепить, придавать форму, чувствовать магию процесса, когда неживое становится живым! Это потребность волшебства и внутреннего движения, давным-давно исчезнувшего в пустоте предательства и боли. Как я могла жить без этого потока? Это же часть меня! Самая важная из моих частей, которая несла меня по жизни, словно вектор. Это вдохновение!
Я вздохнула глубоко и громко, словно с моих плеч упал один из тех громадных валунов. Артём открыл глаза. Моргнул изумлённо и тут же привстал на локтях.
— Ты что делаешь? — сонно произнёс он.
— Пытаюсь смотреть на тебя без предубеждений и концепций, — улыбнулась я, вспомнив его недавнюю отповедь.
— А-а... И как?
Он сел.
— Хочется тебя слепить...
— С рогами? — Он протёр глаза.
— Зачем же так сразу? — рассмеялась я и вдруг поняла. — О-о, ты копался в моём блокноте!
— Угу, сорри. — Он поджал под себя ноги. — Надо же было тебя хоть как-то узнать, а ты про себя не особо рассказывала.
— Так-так... — сощурилась я. — И что узнал?
— Что у тебя превратное видение оленей.
Меня разобрал хохот.
— Я художник, я так вижу.
— Опасно быть твоей моделью. — Артём тоже рассмеялся, а потом вдруг коснулся моей руки. — Но как ты сюда добралась? У тебя же нога...
— Прилетела. В свободное от творчества время я фея. А где капитан? И почему мы до сих пор не приехали? Мы заблудились? Он нас бросил?
— Какая любопытная фея мне попалась, — улыбался Артём. — Но всё просто: ты заснула, а у меня внезапно из-за санкций все счета заблокировали, и за яхту оплатить было нечем, но будить тебя было жалко, так что я её угнал. И теперь мы прячемся. Торопиться больше некуда.
Лицо моё вытянулось, а Артём с облегчением развёл руками:
— Но ты же не бросишь меня нищим?
— Нет.
— Супер! Мне повезло: обычно всех бросают.
— Ты же не серьёзно, да?
— Да нет, серьёзно! Макаденского жена бросила. У Хрютова невеста подала на развод, про девочек так вообще молчу. В гламур-новостях можешь почитать. Ах, да, сегодня голодными мы не останемся: доставку из ресторана я успел слямзить вместе с яхтой...
Он не договорил, подавившись от смеха.
— Врун! — хмыкнула я и стукнула его подушкой по плечу.
— Ой, не дерись, больно же!
— Врун! Она мягкая, — прыснула я и замахнулась подушкой снова.
Артём поймал её и приманил меня к себе. Карие глаза оказались близко, губы тоже. Но вдруг без улыбки.
— А правда, — сказал он негромко, — если бы я был нищим, что бы ты сказала сейчас?
— Ну и слава Богу... — выдохнула я.
Наклонился ли он ко мне первым или я потянулась сначала, я бы не ответила и без гипнотизма его глаз, просто общий порыв закончился касанием. Лёгким, как перо, в одно мгновение; сладким и алчущим — в следующее. Абсолютным умопомешательством затем.
Ум был не важен. Важны были руки и губы, движение друг к другу, касания, касания, касания, словно нам дали только пару секунд, чтобы насытиться, а потом ничего. Мои пальцы в его жёстких волосах. Его ладонь на моём затылке. Пить дыхание. Чувствовать. Жить.
Он снова отстранился первым... Почему? Я жадно глотнула воздуха. Ум в голове со скрипом запустился заново, бормоча с испуга: "Вот и хорошо. Нечего сразу... А то ты бы уже..."
Да, я бы... Наверное, так в самом деле лучше... Но почему-то слегка обидно.
Мир за плечами Артёма включился пятнами, словно его постепенно осветили лампами за сценой. Мир, оказывается, существовал, даже когда нас в нём не было. Небо стремительно темнело, а закат наливался красками, как снег — кровью.
Артём запрокинул голову и просто дышал, опираясь на руки за спиной.
— Ты в порядке? — вырвалось у меня.
Он сел ровно и посмотрел на меня жадными тёплыми глазами.
— Более чем. Более чем... — И вдруг заправил мне прядь за ухо. — Ты такая красивая, Гаечка! Ты даже не знаешь, насколько! Если бы я был художником, я бы стал тебя рисовать...
— С рогами? — хмыкнула я.
— Только если семейный портрет, — рассмеялся он, словно его что-то отпустило.
Я не успела осознать, имело ли это реальный смысл, как Артём вскочил на ноги и громко объявил:
— А теперь ужин! В конце концов, не зря же я убегал от курьера из ресторана!
— Опять врёшь! По словам классиков, у врунов растёт нос и ослиные уши, — хихикнула я.
— Главное, не рога! — Артём с хохотом соскочил с возвышения и бросился к салону.
А я расслабилась, откинулась на спину на подушки и распахнула руки. Ну и что, что только поцелуй! Такой поцелуй стоит и большего! Так, правда, лучше...
И вдруг Артём лёг рядом, прокравшись с другой стороны. Моё тело вновь запело, пусть он даже не успел притронуться.
— Посмотри... — проговорил он вполголоса. — Если абстрагироваться от скалы, создаётся впечатление, что мы плывём прямо по небу. В облаках...
— В облаках, — повторила я, завороженная подаренным им ощущением.
Мы качались и плыли. Вместе с яхтой по морю, которое сливалось с небом. Прямо в облаках...
— Тебе хорошо? — спросил он спустя какое-то время в тишине и волшебстве медленно тлеющего в закате неба.
— Да... Это так хорошо... так хорошо, — пробормотала я слишком быстро от избытка эмоций и счастья. — Словно я только сейчас родилась заново. И я живая... снова... после того проклятого пятого числа...
И Артём резко поднялся.
— Что ты сказала?!
Лицо его сделалось хищным.