Глава 9

Ровно в семь утра, подчиняясь сигналу встроенного будильника, Жак устроил мне армейскую побудку. В полное меню входило: легкий скулеж, возмущенный вой, бешеный лай. А поскольку и выл, и лаял он довольно противно, лучше было подрываться на первом пункте.

Я села с закрытыми глазами, нашаривая тапки. Веки никак не желали подниматься. Вий бы потребовал их поднять, но я сейчас себя чувствовала, скорее, Хомой Брутом.

— Спи, Ритуль. — В комнату заглянула мама. — Я выведу.

Было очень соблазнительно согласиться и дрыхнуть дальше. Может, даже до обеда. Но я знала, что голову лучше проветрить с утреца. Иначе потом она весь день будет напоминать ведро с ржавыми гайками.

— Да уже проснулась. — Я зевнула. — Все равно не усну. Лучше пожарь блинчиков, а? Из бутылки?

— Хорошо, — кивнула мама. — Пакетики возьми.

Могла бы и не напоминать. Поскольку Жак сопровождал меня практически везде, то и пакетики собачьи в сумке были всегда. С сумкой вместе и утонули. Так что пришлось отмотать от рулона простых, неэкологичных. И порыться в мамином шкафу — не идти же в платье, которое не успело высохнуть. К счастью, размеры у нас почти совпадали.

Мамин шкаф неизменно вызывал у меня сложное чувство: адову смесь недоумения, возмущения и восхищения. Там было всё, причем очень-очень плотно.

Мать, возмущалась я, выброси половину, все равно ведь не носишь. Или давай в приют бомжацкий отвезу.

Нет, невозмутимо отвечала она, а вдруг мне захочется надеть.

Пес выл у двери, поэтому времени на раскопки не оставалось. Вытащила то, что лежало ближе к краю и не требовало глажки: льняные мятые бермуды цвета поздней осени и черную майку-алкоголичку. Босоножки тоже были мокрыми, пришлось позаимствовать мамины кеды. На размер больше, но терпимо. Схватив дежурные ключи с крючка, я открыла дверь, и мы ссыпались по лестнице во двор.

Быстро задрав ногу прямо у парадной, Жак потянул меня к арке. Время от времени я оставляла его у мамы или сама ночевала у нее вместе с ним, поэтому все окрестные маршруты он изучил досконально. Вот и сейчас тянул меня влево, в сторону собачьей площадки, где наверняка уже собралось изысканное общество. Мне же туда совсем не хотелось. Разнимать собачьи свары — то еще удовольствие.

— Ив, давай на променад! — приказала я строго.

Услышав вторую половину своего официального имени, Жак понял, что спорить бесполезно. Хрюкнул обиженно и поплелся вправо, в сторону прогулочной зоны. При этом всем своим видом показывал, что глубоко протестует, но вынужден подчиниться грубому насилию.

По правде, променад я тоже не особо любила — тот самый, культовый, между Первым Медом и улицей Чапаева. Днем и вечером там было слишком людно, к гамакам и качелям разве что очереди не стояли. Но сейчас, в семь утра воскресного дня, умытый ночной грозой город принадлежал только зожникам и собачникам.

На набережной я отстегнула поводок от шлейки-жилетки. Жак неторопливо трусил на несколько шагов впереди, время от времени оглядываясь: а вдруг Марго потерялась. Он любил демонстрировать независимость, которая большей частью была показной.

В марте ему стукнуло три года — самый расцвет, учитывая, что живут французские бульдоги лет десять–двенадцать. Щенка подарил мне на день рождения тогдашний бойфренд Леонид. Прощальным подарком. То есть Ленька не знал, что подарок прощальный. У нас все шло к закату, я уже понимала это, а он еще на что-то надеялся. Через месяц мы тихо расстались, а Жаконя остался.

Жаком его назвала заводчица. В том помете все щенки были на Ж: Жаннетта, Жозефина, Жуан, Жером и Жак. В общем, вполне французы.

Можете придумать другое имя, сказала она. Но только на Ж.

Жак — это было слишком простенько. В голове упорно крутилось: Жак-Ив… Кусто. Так его и записали в родословную — Жак-Ив. Почему? Да кто был знал эти ассоциации. Щенком он напоминал батискаф.

Я шла и рассеянно шуршала пакетами в кармане. Им вторил звук резиновых кед по гранитной плитке: не скрип, не топ, а какой-то странный чвак. Внизу под парапетом лениво плескалась вода. Вся эта музыка эхом отдавалась в тяжелой с похмелья голове.

Мне было паршиво. Просто забибись как погано и мразотно. И не только физически. Ночная анестезия отошла, и теперь мысли дергали, как полный рот гнилых зубов. Хоть и говорят, что стресс — убийца алкоголя, но в моем случае они обнялись и блокировали боль. Полностью ее отключили, а заодно и здравый смысл. Иначе не случилось бы… того, что случилось.

Но сейчас ночное происшествие казалось сном. Ярким эротическим сном, не более того. А вот другой эротический эпизод грыз изнутри, с изнанки опущенных век. Как бы мне хотелось его оттуда выковырять, выцарапать! Чтобы не осталось ничего. А ведь еще предстояло очистить квартиру от Володькиных вещей. Собрать в сумку, отвезти в понедельник на работу… Оставалось только порадоваться, что я не захотела до свадьбы жить вместе.

Ну если больше нечему порадоваться, то хоть так.

Сделав круг, мы с Жаком вернулись домой. Он с сопением и хрюканьем набросился на паштет в миске, а я села за стол. Мамины кружевные блинчики «из бутылки» не лезли в глотку, однако обижать ее не хотелось. Мужественно съела два, еще пять штук положила в контейнер с собой.

— Деньги-то хоть есть? — спросила мама, сняв с вешалки высушенное феном и выглаженное платье.

— В смысле? — не поняла я, запутавшись в подоле.

— Карты-то утонули.

— Не последние, — отмахнулась с досадой. — Карты. Это вообще говновопрос. Вот паспорт, права, телефон… Ладно, ничего. Драма, но не трагедия.

— По сравнению со всем прочим?

— А все прочее — вообще драмкружок. Вывезу, не беспокойся. Главное — пережить завтрашний день.

Я храбрилась, конечно, но на самом деле плохо представляла, как это будет. Поэтому старалась не представлять.

Мама вызвала нам с Жаком такси, напихала еще какой-то еды в пакет. Через полчаса мы были уже дома. Переодевшись, я начала методично складывать Володькино барахло в старую дорожную сумку. Чтобы ничегошеньки не осталось. Моих вещей у него дома тоже было немало, но без них я вполне могла обойтись.

Закончив, завалилась на диван, положила на живот мак и открыла чат. Подумала и набила:

«Привет, Вась. Со мной случилась жопа».