108

…Расставаться надо легко.

Расставаться надо так, словно это плёвое дело — вычеркнуть из своей жизни человека.

Расставаться надо, как мы…

— Да, как мы, — проговорила я мысленно и закрыла телефон.

Такси остановилось.

Не думала, что у Можайского есть ещё и офис — я так привыкла встречаться с ним в больнице, что оказаться перед стойкой администратора, где меня спросили к кому я и по какому вопросу, оказалось странным.

И всё же меня спросили, обо мне доложили, а потом проводили до кабинета. Проводил не Валера, не Алла, а девушка в фирменной одежде с логотипом архитектурного бюро со сложным названием, которое, сколько ни силилась, я так и не разобрала.

— Значит, решила уволиться? — встал из-за такого же массивного стола, как стоял в его особняке, Андрей Ростиславович, когда я изложила суть своего визита.

— Честно говоря, я так и не поняла, зачем вы вообще меня нанимали. Вы ни о чём не спрашивали, ничего не просили, но платили мне, платили за отель, возмещали мои расходы, — я пожала плечами.

Можайский усмехнулся.

— Считаешь, что незаслуженно ела свой хлеб? Ну что же, честность — это похвально. Но это тебе только кажется, что ты ничего не делала, а я ничего не знал. Я знал. Видел. Слышал. Наблюдал. Ты делала моего сына счастливее, а это казалось почти невозможным до тебя, — вот и весь ответ. Честно говоря, не думал, что он тебя отпустит, но нет, так нет, — Можайский тяжело вздохнул.

— Вы поступили с ним… — я покачала головой. — Низко. Подло. Жестоко. Вы все.

Он взмахнул руками.

— Увы! Но я не знал. Не знал, как поступить иначе. И клянусь, хотел как лучше. Я люблю их обоих. И Артура, и Никиту. Они как пальцы на руке, понимаешь? Нет любимых и нелюбимых. Какой ни ударь — больно, — встал он ко мне спиной, глядя в окно. — Думал, если возьму вину на себя, весь гнев Арта ударит в меня, и я выдержу. И потом, когда его гнев уляжется, скажу ему правду. Но я ошибся. Ошибся во всём. Ошибся, когда давил. И передавил. Ошибся, когда старался быть терпимее, а в итоге сделал ещё хуже. Из меня вышел ужасный отец, плохой муж, бездарный архитектор. Я… — его голос осёкся. Он откашлялся. Достал из кармана, закинул в рот таблетку. — Как там у Фауста?

— Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо, — процитировала я Мефистофеля.

— Вот. Знал, что ты умная девочка. А я… Я, наоборот, — повернулся Можайский. — Вечно хочу добра и вечно совершаю зло. Как же тяжело в конце жизни осознавать, что потерял всё, что любил. И сделал это собственными руками. Что по твоей вине погибли люди. Что ты сделал несчастными собственных детей, — он вздохнул и махнул рукой, как бы говоря: не хочу даже продолжать.

И мне бы, конечно, возразить, но что я могла ему сказать?

Я и сама была не в лучшей форме, чтобы подыскивать слова утешения.

— Зачем вы взяли Аллу? — спросила я.

Почему-то Алла беспокоила меня больше всего. Я не могла объяснить почему, и нет, дело было не в ревности, кого только не трахал Арт до меня, кого только не трахнет после — мы взрослые люди, он тоже был у меня не первым, но Алла вызывала особую тревогу.

— Она сказала, что беременна, — ответил Андрей Ростиславович. — И это ребёнок Артура.

Я округлила глаза.

— И вы поверили?

— Конечно, нет, хоть она и совала мне в нос какие-то бумажки. Но пусть она лучше будет под моим присмотром, чем начнёт мелко, а то и по-крупному ему гадить.

— А что ей пообещали вы?

— Что мой сын на ней женится, — засмеялся Можайский. — Пусть девочка думает, что я и правда могу заставить Арта сделать что бы то ни было. Что-то, чего он сам не пожелает.

Меня и до этого удивляла его откровенность со мной, а теперь особенно.

— Я ведь могу ей об этом сказать, — посмотрела я на него пристально.

— Ты — нет. Я не так глуп, как кажусь, Ника Астахова. И может, не преуспел в воспитании своих детей, но в людях кое-что понимаю. Ты как Арт. Честь. Справедливость. Бескомпромиссность. Знаешь, почему он выбрал корриду?

Я развела руками: откуда ж мне знать.

— Потому что в бое с быком невозможно солгать, — ответил Можайский.

— Да на корриде только и делают, что лгут, машут у быка перед носом красной тряпкой, водят его за нос, — возмутилась я.

Можайский улыбнулся.

— Солгать себе. Не быку. Глядя ему в глаза, не соврёшь о мнимой пощаде. Ты или он. Третьего не дано, — покачал он головой.

Всё это было, конечно, поводом для риторики. Но её вели столько лет, сколько существует коррида, поэтому я воздержалась.

— А если Алла и правда от Арта беременна?

— Буду растить ещё одну внучку или внука, — развёл он руками.

У меня было странное чувство. Я вроде и зла на него не держала (чужая семья — потёмки, там ни правых, ни виноватых, спроси любого — и у каждого будет своя правда, этому меня ещё заслуженный логопед научила, да что логопед, как пример, могу взять свою семью), и говорил Можайский всё правильно, но я была на стороне Арта, а не правды, где бы та ни была.

А ещё, глядя на его отца, я так невыносимо скучала по самому Арту, что эта поездка не пошла мне на пользу. Она стала последней каплей, что переполнила чашу.

Весь вечер я проплакала. И на следующий день не встала с кровати.