117

И попробовал бы он отказаться.

Коррида в Эре, что называется, была городку не по росту.

Событием, что подчинило себе весь уклад жизни городка, а жизнь там была совершенно деревенская. Поздний завтрак, ранний обед. Каменная церквушка двенадцатого века — из достопримечательностей. Затем бесцельное брожение по улицам с толпой, накачивающейся алкоголем и набирающей градус веселья. Ну а потом веер в декольте — и добро пожаловать на арену.

А вот арена в Эре была великолепной. Она умела благоговейно молчать, так, что было слышно пульс матадора и дыхание быка, а умела орать в несколько тысяч глоток благословенное «Ole!».

И три оркестрика с тамбуринами и барабанами умело поддерживали дух феерии.

Я нетерпеливо ёрзала на каменных ступенях в ожидании, а потом он вышел.

Его бык.

Бык культовой ганадерии, что рос на пастбищах под испанской Саламанкой, характерного рыжего окраса, с широкими острыми рогами, похожий на взбесившийся двухэтажный автобус с отказавшими тормозами.

Мой торо, решительный и сосредоточенный, встретил его несколькими текучими как реки верониками. Одной лёгкой воздушной чикуэлиной поставил быка в центр арены. И ушёл в тень — на арену выехал пикадор.

«Во время первой терции корриды — терции пик, — вдруг услышала я голос брата так ясно, словно он снова сидел со мной рядом, как когда-то много лет назад, и пояснял, что происходит на арене, — пикадор не приближается к быку. Смысл терции пик — оценить, как будет сражаться бык, какой у него нрав, трусливый или агрессивный, каким рогом он бьёт, и прочее».

Первой же атакой бык снёс лошадь и сбил с неё пикадора. Вторая атака, третья.

Бык, трижды атаковавший лошадь с неостывающим пылом, считается превосходным быком.

Зрители в восторге рукоплещут.

Моему торо будет непросто, — закусила я губу.

И он вышел. И снова пригласил его в бой. И бык бросился вперёд.

Не теряя холодной ярости и напора, сохранив своё желание драться.

Бык был прекрасен.

С каждый шагом, каждой сессией вероник, каждым полётом плаща мой матадор замедлял его натиск. Белый костюм света обагрили капли крови. Мулета наматывала спирали, как в замедленной съёмке. Матадор накатывал и отступал, как волны в прилив, заставляя публику то молчать, затаив дыхание, то взрываться децибелами, позволял быку раскрыться. А затем невесомым, почти неуловимым движением запястья отправил в бесконечную погоню за куском ткани.

Финальный удар эстоком, и волшебство закончилось.

Он дал быку достойно сразиться и дорого отдать свою жизнь.

Пятнадцать бесконечных минут несколько тысяч пар глаз были прикованы к последним мгновениям жизни этого великого быка.

Мой матадор прошёл положенные круги вдоль зрительских рядов и, наконец, улыбнулся.

Он закончил свой последний бой без трофеев.

Но соперничество, рейтинги, статистика были ему совершенно неинтересны.

Матадор играет на струне, натянутой у тебя в сердце.

В этом и есть красота корриды.

Этого не понять.

Это можно только почувствовать.

Публика хлынула на песок.

Маэстро, как положено, водрузили на плечи «косталеро», и унесли с арены.

Тимофеев потянул меня за руку туда же.

Или это я его потянула.

Коррида в этот вечер была прекрасной.

Она не могла быть другой — ведь на ней выступал мой матадор.

Он покачал головой.

Я развела руками.

— Я не могла этого не увидеть.

— Скажи, откуда я это знал? — улыбнулся Арт.

— Вот, знал же, но был… — я выдохнула, — бесподобен. И ничто тебя не сбивало.

— Что странно. Ты меня вдохновляла, — протянул он руку и вытер слёзы с моего лица, а я даже не заметила, что они текут.

— Видимо, ты был неправ. Главное, не… не думать о женщине, главное — думать о правильной женщине, — прижалась я к его руке. — И у меня для тебя тоже есть подарок.

Керн напрягся.

— Всё хорошо, — улыбнулась я. — У нас будет малыш. И он сто процентов твой.

Арт усмехнулся. И как ни пытался меня не испачкать, я всё равно прижалась.

Он крепко меня обнял и не позволил на себя посмотреть. Я знала почему.

Мужчины не любят, когда видят, как они плачут.

Даже от счастья.