8. Керн

За полтора месяца до встречи…

— Артур!

Её голос прозвучал как выстрел в спину.

Керн не мог его не узнать, даже на оживлённой улице.

Вечерний город слепил огнями. Людный проспект оглушал шумом. Мимо спешили машины, торопились прохожие.

Артур Керн остановился.

Твою мать! Он знал, что добром это не кончится. Знал: нельзя смешивать личные отношения с рабочими. Нельзя трахать свою секретаршу.

Но чего он только не знал! Это всё равно не мешало ему наступать на грабли, порой на одни и те же.

Керн медленно развернулся.

Мать твою! Наверное, она стояла здесь давно — девчонку колотило от холода. В "Авалон", гостиницу, где жил и которой владел Артур Керн, её, конечно, не пустили (управляющий имел на этот счёт очень строгие указания), а короткое приталенное пальтишко, надетое, видимо, для красоты, толком не грело.

— Алла, я же просил, — выдохнул он.

Краем глаза Арт увидел в стекле своё отражение и ужаснулся.

Чёртова фотосессия! Его загримировали как клоуна, шесть раз переодели, подрисовали глаза, брови, поправили щетину, натёрли маслом.

Фотограф, вдохновлённый фотосессией испанского матадора Хосе Мария Мансанарес для Dolce&Gabbana, непременно желал снимать Артура Керна блестящим бронзовой кожей, обнажённым по пояс, с побрякушками на шее, красной мулетой в руках или красной рубахе нараспашку.

На вкус Арта он был похож скорее на конокрада, порноактёра или Отелло, чем на тореро. В итоге он так и ушёл в дурацкой красной шёлковой рубахе, накинув сверху лишь пальто, с напомаженными волосами мелкого гангстера, тонной грима на лице и твёрдым убеждением, что, после свадебной, это была худшая фотосессия в его жизни.

— Просто хотела тебя увидеть, — тряслась на ветру девушка, тщетно обнимая себя руками и грея друг о друга застывшие ноги с голыми коленками.

— Зачем? — жёстко спросил Керн.

— Соскучилась.

— Увидела?

— Да, — слабо улыбнулась она. — Тебе идёт красный.

— А тебе не очень. Ни красный нос, ни синие губы, ни простуда, с которой ты теперь наверняка свалишься.

— Я тебе писала, — стояла она с блаженной улыбкой, видимо, приняв его слова за заботу. Зря. — Но ты не ответил.

— И не отвечу. Всё кончено, Алла. Да, собственно, ничего и не было, что бы ты себе ни придумала. Я же говорил, ничего нет и не будет.

— Да, ты был честен, — подняла она плечи, чтобы спрятаться в намотанном на шею шарфе. — Честен, но не до конца.

Ну, начинается!

— У тебя две минуты.

Керн демонстративно посмотрел на часы.

Да, он ошибся, приняв её за деловую, целеустремлённую девчонку, которую интересовала лишь карьера. Ошибся, поверив в её здравомыслие. Ошибся, что, трахаясь с ним как последняя шлюшка, она испытывает лишь удовольствие и физическое удовлетворение, как он. Что не будет вмешивать в эту удобную связь чувства. Не будет его преследовать. По крайней мере, не зайдёт так далеко.

— Чего ты хочешь? — спросил Керн.

Не было смысла спрашивать, в чём он был нечестен — Арт прекрасно знал этот обвиняющий тон. Вывернись он хоть наизнанку в своей жёсткой, бескомпромиссной правдивости, с которой всегда говорил прямо: мне нужен только секс, Алла всё равно нашла бы, что ему предъявить.

Его беспокоило другое. Девчонка проработала у него меньше, чем полгода, но наверняка успела узнать достаточно, чтобы не попытаться это использовать.

Что однажды она опустится до шантажа — и к бабке не ходи.

— Нет. Не так, — усмехнулся он. — Сколько ты хочешь?

— Ты правда думаешь, что моя любовь стоит денег? — она даже перестала дрожать.

— Уверен, и немалых. Сколько, Алла?

— И даже не спросишь, что у меня есть?

— Нет. Тем более что использовать ты это всё равно не сможешь. Но в знак нашей дружбы… я пополню твой счёт.

— Вижу, я и правда до чёртиков тебе надоела, раз ты решил откупиться, — горько усмехнулась она. — Мне не нужны деньги, Керн. Я хочу, чтобы ты на мне женился.

Арт засмеялся. Искренне. Он не хотел даже знать, что насрано в голове у девки, что любой ценой хочет выйти замуж за мужика, который вытирает об неё ноги.

— Твои две минуты истекли, — он демонстративно развернулся. — Не могу сказать, что был рад тебя видеть, но сегодня был неплохой день.

— Ты пожалеешь, Керн! — крикнула она ему вслед.

— Я уже пожалел. Пожалел, что взял тебя на работу. Пожалел, что пустил в свою постель. Пожалел, что в принципе когда-то тебя встретил. Но ты сильно ошибаешься, если думаешь, что знаешь обо мне что-то, чем сможешь заставить не то, что жениться, даже задержаться, чтобы тебя выслушать. Ты ошибаешься, если думаешь, что вообще что-то обо мне знаешь.

— Мне и не надо. Я беременна, Артур.

Наверное, она вложила в эти слова так много, что он, как минимум, должен был остановиться.

Но он лишь снова рассмеялся. Громче прежнего.

И ничего не добавил. И ни о чём не спросил.

Эта уловка была старее, чем мир. Но и Артур Керн был далеко не пылким юнцом, не знавшим, от чего бывают дети и как пользоваться контрацептивами. Он мог стать амбассадором контроля рождаемости, если бы эта инициатива зависела от него.

— Я сделаю аборт, если он тебе не нужен! — выкрикнула Алла.

Швейцар уже открыл дверь. Керн обернулся.

— Ты могла бы сделать аборт два месяца назад, когда я тебя уволил, но ты такая хорошая мать, что, видимо, решила ребёнка тупо заморозить. — Он кивнул швейцару и вошёл в вестибюль.

— Отвези эту замёрзшую дуру, куда скажет, — на ходу позвонил он водителю.

Поздоровался с управляющим отелем, забрал почту. Оторвал последний лист газеты со сканвордами, скомкал и бросил в мусор.

Поднялся к себе в пентхаус.

И лишь затем хлопнул дверью с такой силой, что со стены прихожей упала картина.

— Чёртова сука!

Керн швырнул пальто на диван в гостиной.

Она ведь на это и рассчитывала — вывести его из себя.

Заставить думать, сомневаться, мучиться.

Заставить страдать.

Задеть. Попасть. И целилась в самое больное.

«Я сделаю аборт, если он тебе не нужен» — это ведь не просто угроза, это способ взвалить на него ответственность за убийство ребёнка, заставить сделать выбор.

Он налил себе виски.

Одним глотком выпил. Швырнул бокал в стену и пошёл в душ.