Глава 31

Сердце ничего не сказало Аргену, когда он выехал из Ольмарка. Молчало оно и на протяжении всех тех дней, которые он провел в пути и уговорах настоятеля крупного аббатства, который был знакомым Саттвека.

Нет, каждый день каратель думал об Эске и их нерожденном ребенке. Каждый час, а иногда и каждую минуту. Но все это была обычная тоска по семье человека, который вынужден надолго оторваться от любимых людей.

И только когда он уже вернулся в Ольмарк, сердце вдруг екнуло.

Что-то было не так.

Арген привычно отправился сразу домой, не заезжая к Саттвеку. День клонился к вечеру, в городе, казалось, ничего не изменилось. Разве что на улицах и в тавернах отчего-то было тише, чем всегда, и встреченные по дороге знакомые отворачивались или резко уходили в сторону, чтобы не разговаривать с карателем.

За полгода, проведенные в Ольмарке, Аргена соседи не полюбили. Он и не рвался ни с кем дружить, понимая, что никогда не начнет вписываться в общество. Его считали опасным, мрачным человеком и держались от него подальше. Зато в Эске души не чаяли все, и его это полностью устраивало.

Когда их звали на праздники: чьи-то именины или свадьбы, девчонка всегда что-то устраивала с другими женщинами, носилась между людьми, со всеми здоровалась, для всех у нее находилось доброе слово, а у них — для нее. Арген же сидел в дальнем углу и молча пил свое пиво. К нему даже мужчины подсаживались редко.

Так было всегда. Так будет всегда. Такой уж он человек.

Но в этот раз ему не нравилось то, что он видел. Его избегали слишком явно, будто что-то случилось.

Арген ускорил шаг. В груди начало зреть дурное предчувствие.

До улицы, где стоял дом старухи, он почти добежал. При виде родных стен сердце успокоилось, а потом резко пропустило удар.

Не горело ни одно окно, не поднимался дым из трубы. В это время обе женщины обычно уже были дома, шили, убирались или готовили еду, но сегодня дом казался пустым.

Они могли уйти к какой-нибудь из соседок, но каратель не верил в это. Он кинулся внутрь, рванул дверь на себя, рискуя сорвать ее с петель, и почти сразу наступил на осколки глиняного горшка.

Лучи закатного солнца, еще попадавшие в окна, высветили печальную картину.

Разбито было все, что только можно разбить. От посуды остались черепки, мебель превратилась в груду щепок. То тут, то там виднелись подпалины от огня, будто кто-то пытался разжечь костер за пределами очага. Посреди комнаты стоял единственный целый стул, а на нем, привязанная веревками, сидела мертвая «тетушка», заменившая в Ольмарке Аргену с Эской мать.

Она была мертва уже дня два. По вырванным ногтям, ожогам, ранам на теле и натекшей под стулом крови стало ясно, что ее пытали, долго и упорно. Наверное, старались вызнать, где Арген. Из груди старухи торчал длинный гвоздь, а на него нацепили бумажку со словами «Мы тебя найдем, предатель. Но сначала сожжем твою колдунью».

Челюсть у него сжалась так, что свело мышцы. Он машинально отступил от трупа на шаг назад, почувствовал, что наступил во что-то мягкое, и резко развернулся, всматриваясь в пятно на полу.

Это была Пискля. Маленькое мертвое шерстяное тельце, почти надвое разрубленное мечом. Может, ее убили, потому что она пыталась броситься на защиту старухи или Эски, а может, из чистой забавы.

И вдруг в груди карателя, равнодушно убившего и пытавшего десятки людей, что-то надорвалось.

«Тетушка» прожила долгую жизнь. Она понимала, на что шла, когда соглашалась приютить у себя беглых колдунью и карателя, и вряд ли отказалась бы от своего решения, даже если бы ей заранее сказали, чем это закончится.

И даже Эска попадалась уже не первый раз. Они оба знали, что их однажды найдут.

Но Пискля… Крошечное, беззащитное, совершенное невинное существо, которое убили зря, ни за что. За нее было обиднее всего. Она больше запищит смешно, как мышь, не придет тихо мурлыкать и тереться о ноги, согревая их в холодную ночь.

Без кошки не было и дома. Осознание этого навалилось резко, перехватывая дыхание. Хижина «тетушки» не имела двора, и каратель не мог посадить здесь апельсиновое дерево, о котором мечтал. Вместо него символом дома стала Пискля, которую Эска показала мужу в тот день, когда они твердо решили остаться в Ольмарке.

Больно, как же больно…

Арген опустился на колени и заревел медведем, запрокинув голову и выпуская в этом крике всю боль. Когда крик иссяк, каратель, словно деревянная марионетка, поднялся, широко расставил руки и принялся кружиться.

Если бы кто-то взглянул на него в этот момент, то решил бы, что он сошел с ума. Наверное, так оно и было. Арген не танцевал много лет, с тех пор как впервые услышал голос Господень. Да и в юности плясал он так себе. А сейчас… Каратель сам не знал, зачем это делает. Эска иногда так кружилась по комнате, ее юбки развевались и хлопали, а сама она смеялась, радостная от того, что можно хоть немного потанцевать. Когда он повторял за ней, пусть так неуклюже, боль от того, что ее у него отобрали, становилась тише.

Так, в тишине, и наступила ночь. Только под ногами от странного, безумного танца поскрипывали половицы да по щекам текли бесконечные слезы.