Глава 14. Анастасия

Боль. Слишком много боли для темноты. Я не чувствую тело, не ощущаю его, не могу двинуться хотя бы на миллиметр. Есть только мысли, которые путаются, спотыкаются, поскальзываются, не имея возможности обрести ясную форму. Словно есть я и нет меня в этой тишине.

И тела будто нет. Нет рук, нет ног, но все болит, выворачивается наизнанку. Хочется раствориться, забыться, отключиться. Слишком больно. Больно настолько, что лучше бы умереть.

Иногда я проваливалась. Чувствовала, как лечу, утопая в густой вязкой глубине, а потом она резко сменялась холодом, льдом. Редко – почти никогда – приходили образы. Видела Стаса. Вновь сидела в его кухне и пила горячий кофе. Молчала, но любовалась им. И он молчал, а потом лицо его искажалось страхом, первобытным ужасом, и я вновь проваливалась в темноту. Туда, где боль вплетается в самую суть.

Наверное, так выглядела агония или мой личный ад. Тот ад, в котором вновь и вновь повторялся пожар. Задыхалась, захлебывалась дымом, нещадно кашляя. Там был отец. Почему-то стоял в самом центре пожара, прямо в огне, и тянул ко мне руки. Не я делала шаг – не управляла телом, но я хотела к нему, стремилась всей душой, всем сердцем. Всего шаг, и ветер не дает нам встретиться, не дает войти в огонь, не дает обнять любимого папочку. Ветер утягивает меня, смазывая образ, сметая пламя.

– Какие планы на день? – спрашивает Стас, целуя в макушку.

Его объятия несут тепло. Только рядом с ним хорошо, а без него плохо, холодно.

– Буду обнимать тебя, – признаюсь, робея.

– Снова? Не надоедает?

– Никогда.

Иногда о больную голову ударяют громкие звуки. Они тоже приносят боль. Невыносимо. Хочется плакать, кричать, лишь бы заглушили, выключили. Монотонный вой забирает меня оттуда, где вся моя жизнь. Там отец и Стас. Там меня ждут.

– Доброе утро, принцесса. Хочешь сказку? – спрашивает папа, натягивая футболку.

– Хочу. Пло лыцаля и плинцессу. – Забираюсь на кровать, укутываясь в одеяло. Оно пахнет папой и все еще хранит его тепло. С ним тепло. Без него холодно.

Звон сменяется голосами. Они жужжат, говорят, кричат и шепчут. То один, то много. Не разобрать ни слова. Тишина надежнее, лучше. В тишине иногда появляются образы. Чьи-то теплые образы.

Боль. К ней привыкаешь. Пока есть боль, знаешь, что еще живешь. Без боли нет жизни. Уже не хочется плакать. Просто знаешь, что она не уйдет. Просто знаешь, что она вся твоя.

– Ксения, забери заявление! Ты же понимаешь, что он невиновен!

Зачем так кричать? Мне не нравится этот голос. Слишком истеричный, высокий.

– Конечно, невиновен. Это вы виноваты, – отвечает кто-то спокойно. – Но на пистолете его отпечатки. На месте преступления тоже он. Кто я такая, чтобы мешать следствию?

– Чего ты хочешь? Разорвать договор? Этому не бывать!

Чужой смех врывается в голову, бьет по нервам.

– Я хочу, чтобы виновные были наказаны. Вы почти угробили мою дочь. Если она не очнется, я разберу компанию на камешки. Разорю, и она не достанется Саше.

– Идиотка! Нашла кому угрожать!

– Мне терять нечего.

Я приходила в себя. Точнее, не так: иногда я словно выбиралась на поверхность и слышала все, что происходит вокруг. Честно пыталась открыть веки, но еще ни разу не удавалось. Как и не удавалось пошевелить руками. Да хотя бы пальцами!

Злилась. Сначала не понимала, где я, но из слов, из фраз со временем сложился образ больницы. Слышала медсестер, доктора и женщину, которая ревела навзрыд, упрашивая доктора, чтобы он поднял меня на ноги, но он никогда ничего не обещал. Это пугало.

Несколько раз приходила неприятная женщина. То пыталась мириться, то угрожала и кричала. Знала из их разговоров, что тот, кто виновен в моем состоянии, скрылся за границей. Точнее, это она его спрятала. Спрятала преступника.

Чаще приходил мужчина. Он упрашивал, уговаривал, чего только не обещал. Даже я бы согласилась, но нет. Женщина была неумолима. Создавалось ощущение, что она от меня никогда не отходит. А еще я точно знала, что по ту сторону палаты всегда дежурит охрана. Не скажу, что мне от этого знания стало спокойнее, но все же, когда преступник разгуливает на свободе, лучше иметь защиту.

Первый раз мне удалось приоткрыть глаза, когда она снова просила меня очнуться. Наверное, просто жалко ее стало, но кто бы знал, каких усилий мне стоило чуть-чуть приподнять веки. Свет ударил, заставив болезненно зажмуриться. Моя рука лежала в ее ладони. Хотела сжать ее, показать, что я очнулась, но получилось лишь дернуть пальцем. Что тут началось…

Доктор, медсестры, еще один доктор – кажется, заведующий отделением. Аппараты, громкие вопли, ужасное пиканье. Истерика женщины. Доктор что-то говорил, но распознать среди какофонии звуков его слова не представлялось возможным. До ужаса хотелось пить – чувствовала, как горит горло, как язык прилип к небу, но сказать ничего не могла.

– Ммм… – вот и все, что удалось выдавить из себя.

– Мама здесь, мама рядом. – Женщина цепляется за руку, но образы расплываются разноцветными пятнами. – Почему она не говорит?

– После комы речь восстанавливается не так быстро, как хотелось бы. Полтора-два месяца, не раньше.

Комы? Хотелось спросить, задать так много вопросов, прокричать, но не могла ничего. Только слезы время от времени скатывались по щекам, оставляя мокрые дорожки. Так устала. Уже не могла открыть веки – не хватало сил. Спать боялась, но кто бы меня спрашивал? Организм вырубился сам собой, не оставляя ни единого шанса узнать еще хоть что-то.

Например, ответ на самый важный вопрос. Кто я?