МАША

Я не находила себе места, не столько потому, что понимала, что я здесь БЫТЬ НЕ ДОЛЖНА, а потому что я чувствовала…добром это событие не закончится точно. Пытаясь хоть чем-то себя занять, мне приходили в голову самые непредсказуемые вещи, а чтобы отвлечься я даже устремилась к бурной деятельности, однако ни читать, ни убирать я не смогла, зато от переживаний мне захотелось есть. С этим я и пошла на кухню, где, к своему удивлению, вместо слабого перекуса разготовилась на добрых человек пять.

В голове витали больные и накрученные от всех ситуаций мысли насчет сегодняшнего вечера, вернее, его не совсем классического окончания. Нет, я, конечно, не думала, что он мог сорваться и поехать выяснять отношения с женой, но не из-за меня, а скорее из-за вмешательства в его дела. Это не такой простой человек, и его жизнь не может подчиняться сиюминутным желаниям других людей. Хотя…нет, это в высшей мере глупые мысли, выяснять отношения грубо говоря из-за меня? С чего бы? Кто я такая? Всего лишь эпизод в его наполненной другими событиями жизни. Но тогда куда он мог поехать?

И когда я довольно быстро приготовила пасту и салат, внезапно услышала звук подъезжающего автомобиля. Подойдя к окну, я сразу поняла, кто подъехал, даже несмотря на то, как белый и яркий свет фар слепил меня в тот момент. Сразу же руки похолодели, и стало как-то интуитивно понятно, что меня ждет.

Явно нечто непредсказуемое. Заведенная машина продолжала слепить окна кухни, пока все также стояла и смотрела. Почему он не выходил? Чего ждал? Складывалось ощущение, что он рассматривал меня, прямо сейчас. Мне чудилось, будто бы его внимательный взгляд скользил по лицу, ластился о шею и плавно скатывался вниз невысказанным отчаянием, которое так часто можно увидеть в этих магических глазах. Пусть он пытался это спрятать. За величием, властностью и уверенностью в себе стоял совсем оголенный в своей уязвимости человек

А взгляд его и правда был магический, колдовской, и обычно мне было страшно в них смотреть, страшно, потому что я теряла себя в них, пусть и не должна была. Между нами столько НО и целая пропасть из разницы в возрасте, его жены, а я позволяла себе…подобное. Нельзя было даже допускать мысли. Даже допускать этой порочной мысли.

Сцепив зубы, я отвернулась от окна, пытаясь привести дыхание в порядок, но все было зря. Ощущение, будто бы я бежала марафон, не покидало меня.

Холодные пальцы все еще сжимали лопатку. Ну не выходит и не выходит, в целом-то это не мои проблемы вообще, пусть сидит там.

А с другой стороны, червячок сомнения начинал подгрызывать. А если плохо стало? А если…Да столько этих «если» может быть, и машина не заглушена. Беглого взгляда на часы хватило, чтобы понять, вот такие вот гляделки глазами и фарами продолжались добрых полчаса. Но я этого времени не заметила совсем, впрочем, как и всегда, если это время было хоть сколько-нибудь связано с мэром. С ним оно протекало незаметно. Раз и все, хватило моргнуть.

Вариант для себя я видела один: наспех одеться и как можно скорее спуститься вниз, чтобы проверить. А уж как это будет смотреться, в тот момент я не думала.

Это в самом деле было странно, любой на моем месте поступил бы ровно также. Да.

Этими мыслями я себя и успокаивала по пути к машине. А на улице сорвался ветер, и погода перестала быть приятной. Закутавшись в шерстяной шарф поплотнее, я подошла к машине, где на переднем сидении, развалившись как царь, сидел Белов, присосавшись в бутылке. Руки сбиты в кровь, в самой машине все смотрелось довольно мрачно. Лицо не выражало никаких эмоций, просто чистый лист

Да он не иначе как дубасил по ней кулаками!

—Александр…— запнувшись, прошептала я. Весь дорогой салон явно нуждался в ремонте, на полу валялось битое стекло, а до недавнего времени вылизанный кожаный салон переливался и был усыпан ляпками в свете красной неоновой подсветки.

Белов прикрыл глаза и печально ухмыльнулся, протягивая ко мне руку с окровавленными костяшками.

—Саша, — грозно прозвучало в ответ.

—Это все надо обработать, — просипела я, осторожно касаясь дрожащими пальцами массивных рук.

—Маш, я Саша. Просто Саша, никакой не Александр Павлович. Саша. Саша. Саша, — как заведенный мужчина спокойно отвечал мне в ответ, но в этом спокойствии таилась мольба. Он словно умолял меня, повторяя одно и то же много раз. Будто бы в следующий момент все будет так, как он захотел.

Меня словно мешком прибили сейчас, тяжелым таким. Белов обхватил мою ладонь и медленно вышел из автомобиля, стоя на ногах достаточно ровно. Несмотря на то, что он был пьян в стельку. Стоя сейчас перед Беловым, я не знала, что и сказать, потом что такая непредсказуемая реакция на все была в новинку.

Сбитые костяшки при этом продолжали кровить, разводя буре узоры нашим сплетенным рукам. Я не сводила взгляда с ужасающей картины, не испытывая при этом и доли отвращения. Мы так и стояли на улице под молчаливым наблюдением высоких крон старых деревьев.

—Я…нужно обработать, — вновь повторила очевидное.

—Хорошо, после того, как назовешь меня так, как я прошу, — жгучий взгляд прошелся по мне раскалённым железом, оставляя глубокие отметины в душе. Во рту моментально пересохло, и я сейчас смотрела на Белова как кролик смотрит на зверя, что жаждет его съесть с особым аппетитом.

Дрожащими губами у меня вырывалось с боем то самое, что произнести было на самом деле сложно.

—Саш, надо обработать, а может даже и зашить, — прохрипела я, смотря в глаза мужчине, способного довести меня до безумия своим присутствием.

Он прикрыл глаза, довольно улыбнувшись и качнувшись на пятках, отчего сложилось впечатление, что широкая фигура упадет на спину и меня потащит за собой. Паника вцепилась в меня мертвой хваткой, но когда массивное тело вернулось в исходную позицию, я сдавленно выдохнула, ощутив прилив облегчения.

—Хорошо, подлатай меня, док, — сипло и как-то по-особенному отчаянно проговорил Белов. Порыв ветра свирепо коснулся моего лица и спутал волосы, закрывая мне глаза. Александр же на это отреагировал в своеобразное манере, протянув длинные пальцы к прядям и отодвигая волосы в сторону, при этом вглядываясь в меня так внимательно, словно я самая сложная задача в его жизни. Властный взор опустился на подрагивающие не то от волнения, не то от свирепствующей погоды губы. Они жгли огнем, выедали плоть все то время, что мужчина, не моргая, всматривался в меня.

Вселенная словно остановилась. Прекратило существование все, самым главным сейчас оставались мы, смотрящие друг на друга, и видящие бездну. Промозглую и жуткую. Поедающую нас живьем и сжирающую реальность.

Я первая очнулась от транса и заставила себя пошевелиться, а потом неоднозначно повела плечами и развернулась в сторону дома, все еще ощущая, как между лопаток становится теплее, ведь он не сводил меня взгляда.

Белов располосовал руку в машине. И явно не просто так, а что же случилось? Еще и пьяный за руль. Ужасно, а если бы что случилось? Все это непрекращающимся потоком проносилось у меня в голове, пока мы шаг за шагом поднимались по деревянное лестнице.

Шаг.

Еще.

Мы оказались в просторной кухне, где мэр вольготно уселся на барный стул, развернувшись спиной к столу и уперевшись в него спиной, откидывая голову назад. Распахнутое черное пальто, белая рубашка, все в нем было как всегда идеально, вот только кровавые костяшки портили вид. Хотя нет, они внушали ужас, но его даже это не портило. Я не знаю, что могло бы испортить мэра, пожалуй, ничего.

Он ведь всегда смотрелся как с обложки модного журнала.

—Как лечить будешь, Маша? — вдруг тихо спросил мэр, медленно опуская голову. Я уже знала, где лежит аптечка, а потому быстрым шагом двинулась к нужному ящичку, выудила оттуда необходимое. Все происходило как в тумане, да и мои движения скорее походили на конвульсивные, резкие. Словно я спешила скорее сделать что-то важное, но ничего не выходило. Прикусив, губу, я прикрыла глаза и остановилась на мгновение, а затем глубоко вдохнула и выдохнула. Соберись, просто соберись, Маш.

—Что и необходимо в подобных случаях.

Вооружившись ватой и бинтами, я начала обрабатывать сбитые костяшки, достала мелкие осколки, и все это под тяжелое, утробное дыхание Белова, не сводящего с меня взгляда. Стоя так близко, что мы буквально касались друг друга лбами, все, о чем я могла думать в тот момент было: «это неправильно, так быть не должно», но ни единого движения в сторону или назад не предприняла. Складывалось ощущение, что я попала под гипноз, в умелые руки специалиста, умеющего принуждать.

И еще весь антураж…Запах мужского парфюма обволакивал коконом. Широкая грудная клетка мужчины резко вздымалась, от чего рубашка натягивалась сильнее. Кадык двигался вверх и вниз. Все это я фиксировала боковым зрением, словно невзначай, все внимание уделяя ранам. Но руки отказывались выполнять простые движения, я снова и снова роняла что-то, пока широкая ладонь не опустилась на мою кисть, и Белов успокаивающим голосом не сказал:

—Не волнуйся, все хорошо. Мне не больно, мне с тобой не больно.

Я перевела на него растерянный взгляд, только сейчас понимая, что теперь наши лица окончательно поравнялись. Глаза в глаза. Его зрачки настолько широки, что глаза казались наполнены тьмой, они буквально ее рождали. Протягивая руки ко мне.

«Мне с тобой не больно».

А мне больно, очень.

—У меня даже мигрень проходит, ты меня лечишь, Маша, — опускаясь к уху, проговорил Белов. Моя фигура занемела, обледенела от шока, как леденеет молоденькое деревце в лютую зиму. —А она, сука, уже который год сводит меня с ума. И нет спасения от того, что может свести тебя с ума, малыш. Просто приходит и обосновывается в висках, напоминая, что даже я могу быть слабым.

Я в ужасе смотрела на распахнутый ворот рубашки и легкую небритость, уходящую под белую ткань вниз по шее. Мне нравилось то, что я видела. И я от этого испытывала шок. Пульс стучал в висках на ошалелый, дыхание сбилось, просто легкие захлопнулись, лишая меня спасительного кислорода.

—Вылечи меня.

Вибрация от голоса прошлась по всему телу, прошивая насквозь. Завязывая крепкие узлы в душе. Трамбуя эту мольбу поглубже, посильнее. Невыносимое отчаяние повисло между нашими телами. Мои руки давно уже не двигались, они прижимали вату с бинтами к ранам, и как-то неожиданно я оказалась зажата между ногами мэра и практически впечатана в массивную грудь.

Вылечи меня звучало как крик раненого зверя. Пока я, теряя остатки разума, пыталась понять, как мне себя повести сейчас, мужчина тяжело выдохнул.

—Нужно поехать в больницу, Александр Павлович, там мало просто…обработать, — хрипя, ответила я вообще-то невпопад.

Он повернул голову так, что горячие губы касались моей шеи в тот момент, как прозвучал очередной приказ.

—Саша, я просто Саша. А ты Маша. Просто Маша.

Я отрицательно покачала головой, не произнося ни звука. Язык тела был заменой всему.

—Я не могу…вы старше меня, вы мэр, я вам практически в дочери гожусь, — сказав это, я сделала только хуже, пожалуй.

Белов резко отодвинулся от меня, махая головой и хватаясь за нее двумя руками. Я же шагнула назад, ощущая, что пульс уже стучит в горле, не давая мне дышать.

—Иди в свою комнату, я сам, — снова приказ. Он резко встал и, качнувшись, замотал бинты абы как. В два шага Белов оказался перед баром, откуда выудил очередную бутылку и буквально сразу начал ее распивать.

Теперь мне уже не нужно повторять дважды, ведь я, запутавшись в собственных ногах, быстро двинулась к лестнице, будто бы за мной бежал самый страшный зверь в мире.

Вот только страшнее зверя, чем человек, явно нет. А от себя далеко не убежишь.

—Ты не должна меня бояться. Никогда, Маша. Я тебе зла не причиню ни за что на свете, — догнало меня в спину. И я встала как вкопанная, медленно поворачиваясь и снова сталкиваясь с бездной в глазах человека, для которого я не больше, чем мошка под ногами. И если сначала я думала, что он играется, то сейчас я все больше начинала думать о другом…Нас будто бы невидимыми нитями привязывало друг к другу. Либо я все придумала себе и накрутила.

Вот только подобным взглядом на меня не смотрел никто. И никогда.

А я отчаянно пыталась эти нити оборвать. Обрубить и забыть.

Вот почему на следующий день без объяснения причин, оставив только краткую записку «спасибо» на журнальном столике в гостиной я покинула дом Белова, считая это единственным верным решением. Меня никто не удерживал. Охрана только утвердительно кивнула на блокпосте.

Значит, меня в принципе бы никто не удерживал с самого начала и не собирался, а все было сказано скорее для устрашения.

Я поступила правильно. Только так можно было не позволить ситуации зайти дальше. Теперь на пути маячили совсем другие проблемы, и все равно, что в душе имелась своя пробоина. А то, что ждало меня дома, заставило понервничать…

ГЛАВА 16

БЕЛОВ

Она ушла, а я ей позволил несмотря на то, что меня уведомили еще до того, как она переступила порог дома. Ощущение адские, словно у меня внутренности поджарили, и они тихо тлеют теперь, издавая зловонный запах человечины. Как будто во мне осталось хоть что-то человеческое. Приехав в тот день в загородный дом, я с ужасом ощутил, что здесь опять стало так, как было до нее. Пустынно, одиноко.

—Что с собой забрала? —спросил я у охраны, стоя лицом к окну.

—Ничего, ушла в том, в чем была. Мы не проверяли. Приказа не было. Виноват.

—Все хорошо, свободен.

Взгляд упал на журнальный столик, на котором лежал скомканный листок с несмело и явно быстро начирканным словом «спасибо». Иррационально я схватил бумажку и затолкал ее во внутренний карман, перед этим не упустив возможности вдохнуть аромат, что, как мне казалось, все еще хранился на ней. Аромат той, которую мне нельзя.

С тех пор я так и ходил с этим «спасибо», греющим мне то место, куда однажды прилетела пуля.

Я пообещал себе не пить, потому что это не выход, но зато теперь каждый вечер меня ублажали разного рода девицы, приглашенные из клуба Порока. Сам же я был туда больше не вхож, боялся, скорее самого себя. Возможной реакции, да и хотелось, чтобы тень девчонки развеялась в моей памяти как можно скорее. Чтобы даже следа не осталось, ни единого упоминания, что могло бы и дальше заставлять меня испытывать безумие, умело овладевающее моим разумом.

О Маше я не спрашивал больше, сказал прекратить слежку, снять наблюдение. Любые касания равнялись маленькому шажку в бездну, где выхода не предусмотрено, а мне туда нельзя. Не в моем положении, не с моим окружением, не в этой жизни, где я и вправду годился ей в отцы, как она сказала мне единожды, но что осталось в памяти навсегда.

Полностью перекочевав на эту самую дачу вместе с Буйволом, я явно довел Азизу до белого каления. Еще бы, я перестал находиться под ее неусыпным контролем, с цепи сорвался. Для сына была типичная отговорка о том, что у меня много работы в городе, и кататься туда-сюда проблематично, а за Буйволом ухода нет, так что забираю его с собой.

—Бать, ну ты херню молотишь же. Я что, не слежу за Буйволом? —Рус скорчил обидчивое выражение лица, посмотрел на меня исподлобья и с прищуром. От него вообще всегда трудно было что-то скрыть, а с годами стало, пожалуй, так вообще невыполнимой задачей.

—Ты как с отцом говоришь? — строго заметил я, похлопывая сына по плечу. Ссориться не хотелось, но границы очерчивать нужно.

—Бать, я не понимаю, почему вы с мамой пытаетесь скрыть от меня свои ссоры. Ежу понятно же, что опять не поделили что-то. Я вас люблю, конечно. Обоих. Но мать в обиду не дам, ты так и знай. Иметь честь попросить прощения у женщины, которую любишь и перед которой виноват.

Не мог бы я сказать, что речь не произвела на меня определенное впечатление. Соврал бы. Взгляд сына был воинственным, пускал в меня стрелы негодования, в то время как я отчетливо понимал, что он сейчас был прав. Он защищал мать, которая по определению для него была святой.

Но я тоже имел право на свою правду. А она заключалась в том, что находиться с Азизой под одной крышей становилось все труднее, и я предпочел избегать столкновений. Кому они нужны, если можно просто переехать под благовидным предлогом? К тому же, я не соврал, работы и правда было очень много.

—Сын. Мы с мамой не ссоримся, просто у меня сейчас сложный период на работе, да и покушение ничем хорошим не светит. С этим всем надо разбираться и так, чтобы самые дорогие мне люди не пострадали. Понимаешь? Я защищаю свою семью.

Рус прикусил губу и скептически посмотрел на меня, словно силясь понять, стоило ли мне верить. Конечно, и тут я не соврал. Они моя семья, и я буду оберегать их до последнего вздоха.

—Пообещай решить все вопросы скорее. Без тебя дом не дом.

С тяжелым сердцем я переехал на дачу. Но с другой стороны только так можно было жить мирно. Это мне сейчас было нужнее воздуха.

Дела с покушением встали мертвым грузом, мы не продвинулись ни на шаг, Ваха от этого ходил злой как черт. И не скупился на комплименты никому в окружении, в то время как я словил дзен. Если пофигизм и полную апатию можно так назвать. В этом есть свое великолепие и свое уродство души.

Я методично уповал на то, что очередная длинноногая модель сможет стереть из моей памяти ее, но так или иначе, закрывая глаза, я непременно видел одно и то же. Ничего не могло облегчить состояние, с каждым днем я все больше и больше утопал в ней. И это стало невыносимым, невозможным, пограничным состоянием, в котором я начал жить и ненавидеть себя за то, что жил.

Однажды я уже испытывал подобное отчаяние. И этому предшествовали волнительные события, не предвещавшие особой катастрофы.

МНОГО ЛЕТ НАЗАД

—Малыш, не плачь, — я шептал это тихо, так тихо, что сам не слышал. Только губы двигались и касались нежной кожи моей девочки. Но плакать от этого она не перестала, даже больше, теперь это все походило на настоящую истерику.

Вцепившись в меня холодными руками, она шептала одну фразу:

—Он убьет меня, он убьет тебя, Саш, — всхлипывая раз за разом, Надя продолжала дрожать.

Я мягко водил по спутавшимся волосам, то перебирая каждую словно четки, то продевая пальцы сквозь темные кудрявые прядки.

Не убьет, никого он не убьет. Мне не нужно было уже ничего рассказывать, я по ее бледному лицу все понял. Да, узнал Вениамин Абрамович о нас, и что теперь? Я и раньше хотел все рассказать, как есть, попросить руки и не прятаться. Мне нечего стыдиться и бояться нечего, я все мог вынести как мужик. Даже если бы он мне отказал, я бы хотя бы попытался, а потом все равно бы забрал ее, украл бы и сделал своей женой.

—Узнал, — вкрадчиво ответил скорее самому себе. Маленькая фигурка задрожала сильнее, а затем Надя подняла на меня заплаканные красные глаза, сейчас казавшиеся еще больше, чем обычно. Под ними пролегли черные тени.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍В последнее время она и так стала походить на тень, всего боялась и была слишком уж бледной, а сейчас меня это насторожило больше обычного. Да что же это за отец такой, что доводит дочь до подобного?

Я сжал челюсть с такой силой, что послышался скрежет, и сильнее прижал к себе свое сокровище. Ну уж нет, дальше все разговоры будут идти через него и никак иначе.

—Он залез в мой телефон, я забыла удалить последнюю переписку и там все понятно, понимаешь, все! — маленькие ручки легли на мою грудь. Я на мгновение растерялся, и от ее прикосновения, и от того, что в последней переписке не было ничего такого, за что стоило бы устраивать подобное.

Ребенок Надя еще, такой ребенок. Печально ухмыльнувшись, я поцеловал ее в макушку. Ну не чудо ли? Какое чудо мне досталось, и я ни за что на свете никому не позволю ее у меня отобрать. Только если она сама решит от меня уйти, потому что я уж точно не подхожу ей, не такой я идеальный, как она.

—Понимаю, что ничего страшного в этом нет. Посмотри на меня, — я приподнял бледное личико за подбородок. —Ты сейчас изводишь себя почем зря. Я сам поговорю с ним, — Надя отрицательно замахала головой, прикрывая глаза. —Да, я поговорю с ним сам как мужчина с мужчиной. Если он захочет ударить меня, ударит, я заслужил. Ты его дочь, его сокровище и чисто по-человечески я его понимаю, но не больше.

—А что если…Нет, не надо с ним говорить в одиночку. Лучше я сама.

—Это твой папа, а не зверь какой, успокойся.

—Саша, Сашенька, я прошу тебя, не надо, — она обхватила мое лицо двумя руками и так крепко прижалась, что я снова на мгновение отключился от реальности, поглощая сейчас только одну дозу наслаждения.

Пришлось заставить себя перевести дыхание. Столкнувшись лбами, мы простояли так пару минут. Надсадное дыхание с примесью боли вбивалось в мою кожу острыми иглами, потому что я не мог терпеть боль Нади: никакую, ни физическую, ни моральную.

Я не послушал ее и сам пошел на встречу с отцом, а по совместительству еще и лучшим другом моего бати. Ничего нового для себя на этой встрече я не узнал. И о себе тоже…

ГЛАВА 17

МАША

Я стояла перед новой дверью своей квартиры, не зная, откуда она тут вообще взялась и что происходит? Постучала, позвонила. Ничего. Рационально мыслить сейчас не получалось, а потому осела по стеночке, вперившись взглядом в гладкую поверхность темно-коричневого дерева. Где ключи брать? Конечно, я понимала, что вероятно за всем этим мог стоять мэр, но прямых доказательств не было…С другой стороны, а зачем ему это все?

Выдохнув, я медленно поднялась и еще раз постучала в дверь, но ответа, как и в первый раз, не последовало. Боже. Не могло же случиться так, что эта квартира больше мне не принадлежит? А что если отец пропил ее? Первые слезы начали душить, но я отчаянно пыталась не поддаваться панике.

—Машенька? Ты вернулась! Сейчас я дам тебе ключики, — послышался со спины голос моей дружелюбной соседки Майи Анатольевны. Когда-то с ее внуками мы дружили, пока они не переехали в столицу и не начали приезжать раз в год, а то и реже. Бывали времена, когда только благодаря ее помощи я могла есть по утрам что-то кроме от овсянки на воде.

—Ключи?

—Ну да, мне такой высокий парниша сказал передать тебе первым делом, как ты придешь, только он говорил, что ты на лечении около месяца будешь, а тут раньше выходит, — старушка замешкалась возле своей квартиры, открыла замок, а затем распахнула двери, махая мне «мол зайди».—Давай чаи погоняем? Пирожки я вчера испекла…

—Нннет, спасибо, — на автомате ответила я, находясь вообще сейчас не здесь. —А кто все это…сделал? — тут сложно было бы подобрать нужные слова.

—Как кто? Тебе не сообщили? Вы попали в какую-то там акцию по помощи малообеспеченным, косметический ремонт вам сделали за неделю, столько барахла вынесли.

Акция по помощи малообеспеченным, понятно. Теперь все встало на свои места, разумеется. Ухмыльнувшись, я перевела взгляд на дверь своей квартиры. Мда. Косметический ремонт.

—Не сообщили.

—Оу, ну так ты заходишь? — участливо переспросила старушка.

—Нет, я, пожалуй, пойду, хочу с папой пообщаться.

Она посмотрела на меня так, словно я сказала нечто совершенно глупое.

—А ты не знаешь?

—Не знаю что? — сердце пропустило удар, пока по рукам медленно поползли ледяные мурашки, прокалывающие кожу словно острым ножом.

За весь период нахождения у мэра я не знала, что с отцом, и по реакции Белова, я не понимала, что происходит на самом деле. Но то, что нечто происходило, я догадывалась. И сейчас как будто шаровая молния пронеслась мимо меня.

—Так папка же твой на лечении, от алкоголизма лечат же…Как же ты не знала?

За эти доли секунды я почти что умерла, клянусь. По крайней мере я была в шаге от этого. Дрожащими руками я обхватила свое окоченевшее тело, силясь не потерять связь с реальностью, которую от меня застилала пелена перед глазами и адский шум в ушах.

—Где?

—На Спиридоновской, стало быть…частная клиника, я ж говорю, вы попали в эту акцию…

Старушка продолжала говорить, но я не могла различить и слова. Она вскоре отдала мне ключи, которые я резво схватила и стремглав помчалась в квартиру, и ее я не узнала.

Несмело вступая внутрь, в голове всплыли мысли о последних воспоминаниях, связанных с квартирой. Я на полу и пьяные дружки отца, хохочущие вокруг.

На лечении? Ремонт? Да что же это такое? Кем он себя возомнил? Первая злость смылась осознанием необходимости помощи хотя бы отцу. И вроде как я рада получить это, но в тоже время чувство того, что я теперь ему была должна, лупило по темечку отбойным молотком.

Все это было неправильно. Абсолютно.

Пустынный убранный коридор встретил меня безмолвием, привычный устоявшийся запах алкоголя отсутствовал. Складывалось ощущение, что здесь произвели уборку. Капитальную. Я включила некогда слабое освещение (что имелось благодаря единственной старой лампочке на сорок ватт, подвешенной на длинном проводе) и обомлела, ведь теперь тут все было настолько ярко, словно я стояла в музее, где каждый уголок подсвечивался. Ни старого ковра, ни сломанной тумбочки. На ее месте красовался другой мебельный атрибут, который идеально вписывался в коридор, где был выполнен ремонт, и уж точно не косметический, а самый что ни на есть капитальный.

Каждая комната была обставлена новой мебелью, на кухне так вообще куча новомодной техники. Такой косметический ремонт явно влетел в копеечку, и ни о какой акции от государства не могло бы быть и речи. Здесь была единственная причина. Первопричина. Александр Белов.

Я зашла в свою комнату и уселась на двуспальную кровать, переведя взгляд на единственную важную мне вещь. Книжный шкаф. И тут меня осенило, да так, что я резко вскочила и подбежала к ОЧЕНЬ дорогой и важной сейчас книге, вытянула ее и буквально покрылась потом, пока не нашла белый сверток, в котором находились деньги, переданные мне мэром за свое спасение.

—Нужно немедленно отдать, — произнесла я в пустоту, слабо понимая, как на самом деле это можно было бы сделать.

Уложив сверток в сумку, я принялась переодеваться в более теплые вещи, а спустя полчаса уже была на остановке, где хотела сесть на автобус, идущий на Спиридоновскую. Встреча с папой была не за горами.

Деньги отдам после. Сейчас главным было удостовериться, что с отцом все хорошо.

Отец действительно лежал в больнице, причем не самой дешевой и не самой простой. Сюда попасть не так просто, как может показаться, но тут помогали. Если сравнивать с обычными медицинскими учреждениями нашего города, тут хотели помочь (пожалуй, это ключевое), делали это вполне успешно. Правда, как вы можете понимать, за все деньги мира. Разумеется, счета были оплачены, и мой отец тут находился бесплатно, грубо говоря. Опять пресловутая программа при поддержке правительства.

В кратком разговоре с врачом я уяснила одну вещь, что пересадки не избежать, а то, что происходило сейчас, всего лишь поддерживающая терапия, от которой выздоровления не наступит. Врач участливо улыбался и похлопывал по плечу, говоря, что пересадка печени — это не пересадка сердца, тут все намного проще и быстрее происходит восстановление с последующей реабилитацией.

С тяжелым сердцем я вошла в палату, глотая непрошенные слезы. Тут было все: и благодарность, и страх, и отвращение от самой же себя, а еще сожаление, что нас жизнь завела в такой уголок, где выхода не предусмотрено.

—Пап, привет, — дверь сзади захлопнулась, я жадно осмотрела пополневшую фигуру на кровати. Он изменился в лице, стал не таким бледным, в темных глазах появилась жизнь, пусть они так и были по большей части тусклыми, наполненными бесконечной грустью, что поселилась там после смерти мамы.

—Доча, — папа перевел внимательный взгляд на меня, и сердце дрогнуло. Усыпанное мелкими и крупными морщинами лицо на мгновение разгладилось.

Я слишком давно видела его трезвым, чтобы просто реагировать на подобное. Конечно, мысли о том, что папа мог бы попросить прощения, у меня не возникали. Скорее всего, он даже не помнил это событие, но я все равно подсознательно надеялась…что хотя бы обрывками он мог бы помнить.

Нет, я не держала на него зла, но в душе зияла огромная рана, кровоточащая каждый раз, когда он не сдерживал свои обещания. Мне было жаль, что с нами все это произошло, что мы все это переживаем снова и снова. Ведь не бывает так, что все беды вдруг падают на голову одному человеку? Боль тоже должна быть дозированной, иначе ее не пережить.

—Машенька…— протянул отец, мгновенно подскочив на месте.

—Как ты себя чувствуешь? — я медленно подошла к нему и потрогала за руку.

Папа грустно улыбнулся и прикрыл глаза, после чего медленно сел на кровати и спустил ноги на мягкий пушистый ковер. Неожиданно увидеть такое в больнице, но и это не среднестатистическая клиника, разумеется. Я присела рядом и положила голову на широкое плечо отца.

—Не пытайся делать вид, что ничего не произошло, родная. Я тварь. Чудо, что ты вообще сюда пришла после всего случившегося, — хриплым голосом ответил отец, перехватив мою руку в свою и крепко сжав.

Я не знала, что сказать, в душе был полный раздрай, а эмоции хлестали через край так сильно, что не могла никак собраться до кучи. Ни слова вымолвить, ни вздохнуть. Он все помнил, он все знал…

—Пап, я не держу зла.

—Но ты должна, понимаешь же, что должна, Маша! Нельзя быть настолько всепрощающей, нельзя. Инстинкт самосохранения у тебя обязан присутствовать. Мне жаль, мне жаль, что я превратился в кусок твари, не способной обеспечить достойное будущее своей дочери.

Впервые за долгое-долгое время мы говорили, и сейчас казалось, что я говорю с другим человеком. Настолько у меня стерлось восприятие отца, что я забыла все. От его особенности смотреть с прищуром до хриплого смеха, одного из самых приятных звуков, ласкающих слух. Давно он не смеялся так. Давно не улыбался открыто и без тени паров спирта.

—Почему этот мужик так говорил, словно готов убить за тебя, дочь? Немногое помню, конечно, но после разговора с ним…хотелось выйти в окно, — папа тяжело выдохнул, а я перестала улыбаться, застряв с нелепой физиономией.

—Ты о ком?

—Его все называли Белый. Что-то очень знакомое, — он покачал головой и перевел взгляд на меня.

—Это наш мэр, — чуть ли не подавившись словами, прошептала я, пытаясь осознать все происходящее в полной мере.

Они говорили? Убить за меня? Что за глупость вообще? Зачем я сдалась ему, человеку, способному иметь все, что ему только захочется и даже больше. Да любая красотка упадет к его ногам, стоит ему просто на нее посмотреть.

—У вас отношения? Он просто немного моложе меня, я к этому. Знаешь, несмотря на то, что любви все возрасты покорны, я считаю…

Я дернулась и буквально провопила в ответ:

—Нет, что ты! Просто нас свели некоторые печальные обстоятельства, и он считает себя должником. Не более. Но мне надо будет выразить благодарность, потому что я на самом деле не так много сделала, чтобы он настолько участвовал в нашей жизни.

—Маш, ты врать не умеешь, у тебя бегущая строка на лбу, солнышко, — отец провел большим пальцем по моей брови, как раньше делал очень часто, обучая меня чему-то. Эдакая отцовская нежность и наш ритуал.

А я зарделась, прикусив губу до боли и ощущения ненавистного металлического привкуса во рту.

—Он тобой одержим, дочь. А одержимость в отношениях ни к чему хорошему не приводит. Послушай человека, который это все пережить так и не смог. Как и заполучить любовь той, кем был одержим.

Серьезный взгляд отца метал стрелы отчаяния, а на дне тлели огоньки былой жизни, которая утеряно безвозвратно.

Я приходила к нему каждый день, сидела и разговаривала, впервые ощутив сожаление, что у нас был такой большой пробел. Теперь основной проблемой стала пересадка, и на нее я решила копить все возможные заработанные деньги, вот почему я готова была перерабатывать, пренебрегать собой, не спать сутками.

А деньги Белова я еще долго носила с собой в сумке, пока однажды я не набралась не пойми откуда взявшейся смелости и не пошла в приемную, где, вопреки своим ожиданиям или страхам встретила не Белова, а его приближенного, Ваху.

—Здравствуйте, я…попросить…хотела,— пролепетала бессвязно и запинаясь на каждом слове.

Мужчина приподнял бровь, махнул рукой своим «парням», как он их назвал, и подошел ближе ко мне. Такая огромная скала своим широким размахом плеч полностью закрывала меня от окружающих, чем наводила еще больше паники. Во рту пересохло, ведь этот человек умел внушать подспудный ужас.

—Хороший тамада и конкурсы интересные, — улыбнувшись так, что у меня поджилки затряслись, он сложил руки на груди. —О чем просить собралась?

Сейчас впервые я видела его так близко, что смогла даже рассмотреть карий цвет глаз и длинные ресницы, а еще усыпанное мелкими шрамами лицо. При этом черты лица правильные, я бы даже сказала, аристократические. Странно. Он одновременно смахивал на бойцовскую собаку, пережившую множество боев, и на дворянина голубых кровей. Не самое удачное сравнение, конечно, но это первое, что пришло в мою больную голову.

—Передайте это Александру Павловичу, пожалуйста, — оглянувшись по сторонам, я сунула руку в сумку и вытянула оттуда запакованный в несколько слоев бумаги, а потом и в файл, сверток. Ваха посмотрел на меня насмешливо, словно для него это была самая очевидная вещь в мире.

—А наш мэр будет недоволен. Так что лучше забери,— качнувшись на пятках, мужчина хотел развернуться, чтобы уйти, но я перехватила его исполинскую руку, покрытую темной порослью волос. Он замер. Я тоже, но отпрянув, заметила, что мое касание было для него, мягко сказать, неприятным. Мужчина ощетинился, словно я его ударила.

Воздух вокруг нас искрил от напряжения.

—Послушайте, я правда благодарна, но эти деньги я не возьму. Считаю, что их можно только заработать, это будет честно, в ином случае…это не мой случай. Спасибо.

Сунув сверток в руку мужчины, я быстро пошла прочь, чтобы не испытывать больше ничье терпение…

Спину нещадно жгло, как будто мне посылали туда все проклятия в мире.

ГЛАВА 18

БЕЛОВ

Голова разламывалась на миллионы частей. Сегодня как никогда, пусть это и продолжалось изо дня в день. Я морщился, но стоически выдерживал ее, зачастую не выпивая ни единой таблетки, потому что боль давно сроднилась со мной. Стала одним целым и неотъемлемым. Это больше не мой враг, это друг по несчастью. Он приходил ко мне и открывал дверь с ноги, чтобы остаться наедине и поделиться своими печалями. И я принимал эту боль как часть себя. Хорошего и плохого.

Закрыв глаза на пару секунд, я сделал несколько вдохов и выдохов. Коротких. Иногда это помогало отвлечься от стучащего в голове набатом звука. В этот раз не помогло ничего.

Мы нашли исполнителя. Технически не мы, а Ваха, конечно, но суть в том, что нашли, и уже несколько часов пытались узнать через него, кто же заказчик. Методы бывают разные, бывают жестокие, бывают изнурительные для исполнителя и для испытуемого. Ну что поделать?

Так или иначе, на меня работали лучшие, а потому я был уверен, что к ночи у меня будет имя заказчика, а к завтрашнему обеду его не будет в живых.

—Ну ты и пирушку закатил, — сказал я Вахе, усаживаясь в кресле. От резкой смены положения тела новый удар пришелся ровно по темечку. Выдержать.

Ваха молодец, целый бильярд-центр снял, а тут и девочки, выпивка, все чинно и благородно. Музыка играла нормальная, та, что музыка, а не дикие вопли под свист и барабанную дробь. Короче, заморочился он как никогда, пожалуй. Быстро собрал всех наших. Сабантуй вышел и правда приличный.

Возможно, мне надо было передохнуть от всего, в особенности от себя. Ведь находиться наедине с самим собой мне становилось все труднее, вот почему я пропадал в зале, где можно было отключить мозги, где все подчинялось только слаженной работе мышц. Чаще сам, реже с другом, раньше так вообще с сыном.

Нечастые спарринги неплохо так отрезвляли, получше пойла, в них я забывал не только о боли, но и о ней. Но как бы я ни старался делать вид абсолютно индифферентный, Ваха отлично меня чувствовал, а посему устроил веселый замес по поводу, который я обычно никогда не праздновал, да даже не вспоминал. Чтобы отвлечь по факту.

—Ну дык не каждый день такая-то годовщина правления. Царь-батюшка, — друг сделал показушный реверанс и рассмеялся. —Заодно и закрытие нашего дельца отпразднуем.

Власть — это такая зыбкая штука, что сегодня она есть, а завтра —нет, и лучше не праздновать величие, чтобы потом не стонать от краха по безвозвратно утерянному. И это пройдет, как говорится.

—Насчет второго согласен, а насчет первого…ты хоть бы постарался сделать вид, что попал в дату, Ваха.

—Даже чуть-чуть не?

—Вообще мимо, — рассмеялся я, взяв бокал с виски. —Я осенью избирался, а сейчас далеко не осень, как ты мог заметить.

Ваха скривился, прислонившись плечом к стене, и задумчиво посмотрел в окно.

—Ну тогда ты расслабься на этом празднике жизни и не думай ни о чем, а то немного поднадоело видеть твою унылую рожу без повода. Когда мы нашли концы с заказчиком и почти дотянулись до него, осталось всего ничего, и чья-то голова будет в отрезанном виде лежать тут, прямо перед тобой.

—Пулю в лоб, Вах? Не думаешь?

—Не думаю, потому что Кракен им занимается.

У меня работали разные люди, а под руководством такого главы службы безопасности, как Ваха, были и совсем отбитые. Взять только одного Кракена, он много лет был в спецназе в самых горячих точках, затем наемником, а сейчас работал на меня. Его боялись все, а кто не боялся, просто не знал о нем ничего, но лично я не встречал никого, кто не был бы о нем наслышан.

Он настоящий псих, который достанет любую информацию, буквально и фигурально. Его жестокость не знала границ, и порой я сам просил Ваху сбавить обороты, потому что мы не команда Джека Потрошителя. Да, должны бояться, но не так, чтобы доходить в своих действиях до фанатизма.

—Так, все. Ни слова о делах. Расслабься, и я обещаю тебе, что сегодняшний вечер принесет тебе только наслаждение.

Взгляд при этом у него был слишком наиграно-веселый, не для смурного Вахи, коим он обычно был. Но я впервые в жизни не почувствовал подвоха, просто посчитал, что и правда пора расслабиться.

Если бы я только знал, чем все обернется.

Выпивка лилась рекой, с каждой новой рюмкой становилось неожиданно весело, задорно. Но все равно я не покидал свой мини-зал, мне не хотелось в толпу. Даже здесь было все, чтобы я смог хоть на мгновение перестать думать о ней. На второй план уходили такие знакомые глаза, вонзающие в меня нож. После первой бутылки и нескольких партий в бильярд с голой девушкой в центре, очень многое перестало быть важным.

Я отключил в себе эти гребанные мысли, вырвал их с корнями под прессом выпитого, но все равно у меня не встал ни на одну. Я махнул на это рукой, упиваясь хотя бы тем, что в мой больной мозг перестала приходить она. Спасибо, спасибо, спасибо.

Хорошо, что Надя меня сейчас не видела, она бы точно сказала, что я гроблю своей здоровье из-за такой бесполезной вещи, как выпивка.

Я печально улыбнулся, ударяя кием по шару. Точно в цель. Шар укатился в лузу, и я залпом опустошил стакан. Хорошо, что ее здесь нет. И пора бы прекратить думать еще и о ней. Пора прекратить думать о том, кто давно уже не в этом мире, а мою жизнь покинул по собственному желанию задолго «до».

МНОГО ЛЕТ НАЗАД

—Ты подонок! Вот кто ты, ты как смел вообще на мою дочь засматриваться?! Ишь какой, щенок, что ты с ней сделал? Мать отведет ее к врачу. Не дай Бог, там что-то будет не так, не дай Бог. Я урою тебя живьем, подонок! — отец Нади схватил меня за грудки и приложил о стенку. Я бы поступил с женихом своей дочери также. Урыл бы. Закопал. Потому я его понимал, ни в чем не обвинял. А затем он меня отпустил и резко отошел к окну, говоря уже на иврите. Грозные слова кидали мне в лицо как бросают камни.

Градус беседы ощутимо увеличивался, это по интонации мог осознать, но я все это время молчал, пока мужчина не ударил кулаком по стене и не схватился за голову, замолчав на пару минут. Тишина стала оглушительной.

Мой отец дружил с ним годами, и я понять не мог одного, как так быстро у него поменялось мнение обо мне? Подонком я никогда не был, дочь его не тронул в том смысле, о котором он думал, хоть и хотел. Черт возьми, я хотел так, что от желания мне сводило мышцы. Я спал и видел себя в ней, ее на себе. Но я не смел даже касаться так, как она не позволила бы.

Даже поцелуи были словно украденные, нам непозволенные. Я обо всем спрашивал, даже о том, чтобы взять за руку. О чем вообще тут можно было говорить?

—Я понимаю вашу боль, и мне жаль, что вышло все именно так. Я изначально хотел рассказать вам все как на духу. Но ситуация обернулась совсем не так, как планировалось. Мне бы и в голову не пришло осквернять вашу дочь, вы можете не проверять ее, не делайте ей больно. Надя ни в чем не виновата. И она не вела себя как-то не так, как не позволено вашей вере, — я говорил без особой вежливости, это все смахивало на приказ.

Мужчина рассмеялся, услышав мой ответ, только вот в этом смехе сочеталось какое-то непредсказуемое отчаяние.

—Скромность — это один из высших еврейских идеалов, она была чистой и непорочной, ее мысли были благие до тебя. Она была моим ангелом, а стала…— он замолчал, кинул на меня беглый взгляд и отвернулся. —Только с мужем можно все. Только так.

Мы молчали оба, каждый о своем, как говорится. И я, будучи в трезвом уме и твердой памяти, в свои неполные сопливые двадцать, с абсолютной уверенностью и непоколебимостью сказал тогда главные для себя слова:

—Я прошу руки вашей дочери, хочу, чтобы Надя стала моей женой, официально. Как положено. Я люблю ее и хочу прожить всю свою жизнь с ней…

Договорить мне не дали. На пол упал огромный графин с водой, и этот звук символизировал начало конца. Моего личного ада, где был только бесконечный огонь, в котором я полыхал живьем.

—Замуж? Она уже обещана другому, и свадьба будет очень скоро. Это все мы забудем, как страшный сон. Надя уже взялась за ум и готовится к свадьбе. А ты не смей к ней даже приближаться, не смей общаться, не смей напоминать о себе, она почти замужняя. Муж по вере, своя кровь, все как положено. Держитесь от нас подальше. Все.

В тот момент я оглох на мгновение, не веря в происходящее. Моя Надя не выйдет замуж за кого-то там, кому она была обещана, ведь мы всегда будем вместе. В таком ключе я думал тогда, не осознавая, что жизнь та еще сука, и ее методы обучения бывают до безобразия хреновые.

На полной скорости в бетонную стенку. Почему бы и нет?

Жили они долго и счастливо? Наступающий брак разрушил все.

ГЛАВА 19

МАША

Мне перепала подработка, за которую я с радостью взялась. Корпоратив. Правда, я никак не могла понять повода. Тут собрались по большей части мужчины в дорогих костюмах со спутницами, которых едва ли можно было бы назвать их женами, скорее эскортницами. В этом я точно съела собаку, и отличить одно от второго мне не составило бы никакого труда.

Плевать, ведь достаточно большие деньги мне заплатили еще до мероприятия (что было достаточно странно), а потому я не думала об этом мероприятии в плохом ключе. Богатые дядьки с любовницами, ничего нового или выходящего из ряда вон, потому что ко многому я уже успела привыкнуть.

Жизнь у меня все-таки налаживалась: отец успешно проходил реабилитацию, с каждым днем его состояние значительно улучшалось, подработки находились легко и непринужденно, а в остальное время я готовилась к поступлению. Возвращаться в клуб стало бы для меня тремя шагами назад, и потому я уволилась. Но как только в жизни закрывается одна дверь, сразу открывается несколько новых. Возможностей и правда стало больше.

Ваня еще на днях мне скинул вариант, подходящий для человека без опыта и пока что без образования, но с дальнейшими возможностями: нянечка в хирургическое отделение. И несмотря на маленькую зарплату, я смогла бы там получать бесценный опыт. Собеседование должно было состояться на днях, и это помогало мне отвлечься…

Сложнее всего было не думать о нем, о человеке, думать о котором мне было нельзя, а еще о том, как я передала деньги помощнику вместо того, чтобы сделать это лично. Муки совести не заставили себя ждать. Разумеется, я переваривала снова и снова одно и то же, словно это могло бы изменить ситуацию в данный конкретный момент. Перекладывая тарелки, я осторожно огляделась вокруг. Работы было невпроворот, но что-то мне шептало: некоторых мужчин здесь я уже видела. Причем видела даже не один раз.

С другой стороны, а что тут может быть странным? Работать в таком заведении просто обязывает знать в лицо многих сильных мира сего. Не удивилась бы, если они и правда приходили к Пороку для веселого времяпровождения.

Ровно до того момента, пока я не встала как вкопанная и практически не уронила поднос с выпивкой. Все тело задрожало и покрылось предательскими мурашками. Прямо передо мной стоял помощник Белова и разговаривал с кем-то, со спины очень похожим на мэра нашего города. Мое сердце пропустило удар, а затем понеслось вскачь с такой скоростью, что безумный ритм я ощущала где-то в горле.

Тот самый Ваха перевел взгляд на меня и странно ухмыльнулся, а потом развернулся в сторону другого собеседника. Мужчина, которого я видела со спины, оказался не мэром, и тут же внутренности отпустило после того, как буквально меня чуть не пронесло через мясорубку. Липкий пот осел на висках, но то самое облегчение укрыло меня теплым одеялом. Не он. Хорошо, что не он. Иначе я бы просто не смогла вынести такую-то встречу.

Но если…если помощник тут, то и мэр может быть тут? С этого момента паника новой волной ударила по легким, выбив из них весь воздух. Я как ненормальная начала оглядываться по сторонам, всматриваясь в распухшие лица в поиске Белова.

Нет. Снова и снова натыкаясь на обрюзгшие телеса, я испытывала облегчение с некоторой долей разочарования. Когнитивный диссонанс во всей красе, что называется.

Я заставила себя отключиться и приступить к прямым обязанностям, чтобы не накликать на свою голову лишних бед. Наш сегодняшний администратор была миловидной девушкой слегка за тридцать, она умело раздавала указания и не звучала при этом как мегера, а посему я полностью сконцентрировалась на работе, отсекая всякую возможность возвращаться к исходной теме.

Баста. Пора бы прекратить доводить себя не пойми до какого состояния.

—Маш, в первом зале жду выпивку и вот эти закуски. Потом тебе во второй зал, а затем в закрытый на первом этаже. Просто проверить, все ли в порядке, — открытая улыбка встретила меня в который раз за сегодняшний вечер. Вот бы мне такого администратора на предыдущее место работы, сколько же нервов я бы сохранила-то? Не сосчитать.

—Конечно, — согласно кивнув, я схватила все необходимое и начала разносить. Достаточно быстро, как умела после столь обширного опыта в клубе. Осторожно лавируя между кучкующимися группками мужчин, играющих за большими бильярдными столами, я быстро разносила выпивку.

Периодически странное волнение поднималось вверх по ногам и оседало внизу живота тянущими болями. У меня довольно чувствительный организм, который может предчувствовать события на физическом уровне. В очередной раз отмахнувшись от ненужных мыслей, я зашла в зал, о котором мне сказали и что было последним из указаний, выданных десять минут назад. Зашла и остолбенела, ощутив слишком знакомый аромат мужского одеколона, сводящего с ума.

Мои мальцы сильнее сжали ручку и блокнот, когда наши взгляды схлестнулись. Мои и мэра. В полуприглушенном свете ламп его фигура казалась еще больше, массивнее. Оступившгись на ровном месте, я не сразу поняла, что все это время не дышала.

—Вау, — прошептал он, а затем подошел и закрыл дверь, одновременно толкнув меня в свои объятия.

********************

Шёпот коснулся моего уха одновременно с горячим потоком воздуха, смешанным с алкогольными парами, и это так ослепило меня, что я на мгновение потеряла связь с реальностью, уткнувшись носом в ворот белой рубашки.

—Здравствуйте, Александр…— Павлович застряло в горле невысказанным, но и Сашей я его назвать не смогла бы. Паника уверенно подступала к горлу, но я держалась стойким оловянным солдатиком.

—Саша, — снова поправил он, и горячая ладонь поднялась выше по талии к самым лопаткам как искрящий оголенный провод. Каждый вздох сейчас был похож на попытки протолкнуть стекло сквозь ватную пелену. —Заходи, посиди со мной.

Мужчина медленно отошел от меня, ухватив в последний момент за руку. Казалось, она покрылась толстым слоем льда, вконец обледенев от ужаса. На несгибающихся ногах я следовала за мощной фигурой, что сейчас шла скорее шатко, чем уверенно. Он был слишком пьян, пожалуй, таким я не видела его вообще никогда. Почему-то я так подумала, словно провела с ним по меньшей мере не один десяток лет. Забавно. Мне казалось, что подобным образом размышляли бы жены о своих мужьях.

—Я тебя ждал, очень, — он резко приземлился на широкий диван и потянул меня за собой, вот только я намеренно села подальше. В этом зале не было никого, кроме нас, и это должно было меня насторожить, напугать. Заставить придумывать план, как бы поскорее отсюда смыться. Но вместо этого я жадно рассматривала изможденное и уставшее лицо мужчины напротив. Оно сейчас выглядело старее, серее. Длинные ресницы пускали тени на и без того черные круги под глазами. Мне казалось, сейчас мэр словно вовсе не отдыхал, загрузив себя работой под завязку.

Эти глаза были полны печали и какой-то скорби, что он мастерски хотел скрыть, но не выходило. По крайней мере, мне все было слишком очевидно.

—Я пришла, — не хотелось вот так слету взять и уйти. Увидев мэра вблизи, мне захотелось ему помочь. Я понимала, что комплекс спасателя еще никому не был полезен, все это было мне понятно, но так или иначе…не было такой силы, что заставила бы меня сейчас уйти, не выслушав его, ведь что-то мне подсказывало: разговор ему нужнее воздуха.

Конечно, сложно было понять, что именно случилось в его жизни, но я тогда думала, что это что-то стало фатальным не только для него, но и для его семьи. Любящие жены не смотрят так, словно они вдовы, они не вылавливают любовниц и не ищут в каждой соперницу. Любящие жены любят таких же любящих их мужей. Счастливые семьи даже ауру имеют своеобразную, а здесь, познакомившись лично и с мэром, и с его женой, мне стала очевидной их нелюбовь. Нет, он мог бы ее уважать, это бесспорно, но не любить, нелюбовь читалась между строк, как на эту счастливую с виду картинку ни посмотри.

Белов перевел на меня мутный пьяный взгляд и, схватившись за портсигар, уже стал его открывать, как я внутренне напряглась.

—Тебе не нравится, да, извини, — он все-таки достал одну толстую сигару и начал крутить ее в правой руке, все также удерживая мою ладонь в левой. —Как ты? Как жизнь? Что у тебя нового, Маша? Как твое самочувствие?

—Все хорошо, я учусь, работаю, — большим пальцем мужчина выводил странные узоры на внутренней стороне моей ладони. —Что у вас нового?

Он ухмыльнулся, а затем откинул голову на спинку дивана, издав при этом нечто нечленораздельное.

—У меня все только старое, Маша. Новое исчезло вместе с тобой, живительный воздух испарился, девочка. А еще все время болит голова, все время эта боль, что плотно обосновалась во мне и пустила корни. Знаешь, о чем я думаю?

Я с трудом сглотнула, а затем поглубже втянула ртом воздух. Атмосфера в помещении менялась с каждой минутой, и я понимала, что взрыва не избежать.

—О чем?

—О том, что лучше родиться везучим подонком. Вот мне в жизни повезло только раз, у меня сын. Ты бы видела его, классный мужик будет. Хотя он и сейчас мужик. Вот с ним мне повезло. Я им горжусь так, как никем и ничем в своей бестолковой жизни. С собакой еще повезло, я его щенком спас, выходил, вылечил. Друг мой настоящий, Буйвол. В остальном была только методичная работа, но и свою власть успехом я назвать не могу. Закономерный итог тяжелой работы. Но есть у меня один ублюдок, которому везло по жизни всегда, даже не один, много ублюдков, убийц, бандюков. Они везучие твари. Ты вот как думаешь? — он снова посмотрел меня взглядом из-под полуопущенных ресниц и грустно ухмыльнулся, растянув губы в ленивой улыбке, больше похожей на оскал дикого зверя.

Со мной он ни разу не улыбнулся искренне, это была сплошная печаль и боль, а еще ухмылка превосходства. Не больше.

—Я думаю, что все зависит от восприятия. У вас семья есть, у вас есть крыша над головой, вы здоровы и можете ходить на своих двоих. Это ли не счастье? Не удача? Однажды я была в институте рака и видела девочку лет десяти, она сидела лысая на ступеньках в объятиях матери и кричала, что не хочет умирать. Ее вопль до сих пор стоит в моих ушах как самый страшный звук в мире. Дети не должны умирать, молодые не должны умирать, все не должно быть так…— на этих словах Белов дернулся, а затем придвинулся ближе ко мне.

—Ты такая необычная девочка, Маша. Неземная какая-то. И это чудо, что так еще бывает. Я знаю, о чем ты. В раковых клиниках не был, но я читал Солженицына «Раковый корпус», в этом да. Бесспорно. Я везунчик.

—Каждому дается поровну боли и счастья, чтобы мы могли отличать одно от другого и радоваться простым вещам. Хотя бы радоваться тому, что вы можете дышать полной грудью, зная, что у вас есть завтра. Кому-то этого не дано. Нет у него больше завтра, есть только сегодня и молитвы о том, чтобы оно не заканчивалось.

Шепча простые слова, я не рассчитывала, что он меня поймет, но я надеялась, что он сможет посмотреть на свою ситуацию под другим углом.

—Мудрые слова. Ты мне часто снишься, я закрываю глаза и вижу тебя, — он поднял мою руку и положил себе на голову, прикрыв при этом глаза. —Мне кажется, я поехал крышей. Окончательно, — он рассмеялся, а я напряглась, ощущая, как кожа по всему телу покрылась мурашками, а в местах наших соприкосновений распалялся пожар. —Подержи вот так, вот так не болит, — он закрыл глаза и сильнее уперся в мою ладонь, слегка нахмурившись. Мы сидели в таком положении долго, а потом я медленно начала водить пальцами по типу воображаемой акупунктутры, правда без иголок. Этому меня когда-то научила бабушка: легкий расслабляющий массаж, не требующий особых знаний. —Сейчас бы домой, и чтобы было так же легко. Как же хочется домой…в тот дом, где мне всегда было хорошо…

Мэр тихо застонал, ближе придвигаясь ко мне.

—Как же хорошо, чертовски хорошо, — хрипел он, после чего положил ладони на мои коленки и слегка сжал их. Двести двадцать вольт пронзило тело насквозь, даря при этом малознакомые импульсы внизу живота. Я сдавленно выдохнула, стараясь действовать чуть нежнее, медленно сходить на «нет». Он медленно накренился в мою сторону, еще и еще. Закончив массаж, я старалась осторожно выпутаться из объятий мужчины, но сдвинуть скалу с места не так-то просто.

Все попытки оказались тщетны, а Белов и вовсе не реагировал на мои потуги выпутаться. Ни звука, ни шороха. Казалось, что он замер изваянием. Легкая паника снова начала подступать к горлу, но я осторожно потрепала мужчину за плечо — итог оказался прежним.

Его голова медленно опустилась на мое плечо, а шершавые губы начали что-то шептать. Ни различить.

—Что? — ощутив, что по спине начал скатываться пот, я в ужасе осмотрелась по сторонам, насколько это позволяла наша близость.

И он повторил.

—Я хочу тебя себе, так запредельно сильно, что в шаге от того, чтобы взять силой. В шаге от того, чтобы принудить. Чтобы наконец-то знать, что никто не посмеет тебя и пальцем тронуть, — он пьяным голосом шептал мне в ухо слова, от которых кровь вставала в жилах. А я только и могла, что сдавленно дышать и молиться, чтобы кто-то сюда зашел, потому что я не смогла бы дать отпор. Что он говорил? Разве этот тот мужчина, который еще недавно вежливо спрашивал, как мое самочувствие?

Нет, это не могло быть правдой, мне все это снилось! Я понимала одно: Белов пьян и не вспомнит ничего, что бы ни произошло…И даже за это никто не понесет никакой ответственности, и никто меня не спасет.

Между нами километры разницы: возраст, статус, положение, а я сижу в его жестких объятиях словно парализованная, и не нахожу ни одного разумного довода оттолкнуть от себя. Он хотел домой…да.

—Саша, давайте я просто вызову вам…— широкий лоб тяжело опустился на мой, его губы были в сантиметрах от моих. Глаза в глаза — в них видно всю вселенную. Длинные ресницы медленно поднимались и опускались. Щетина методично царапала мою кожу, изводя нервные окончания.

—ШШШ, мы просто помолчим, вот так помолчим, — мужчина тяжело выдохнул и прижал меня к себе еще ближе, как будто было куда. Позвонки начали хрустеть от давления, оказываемого на них.

Дыхание перекрылось, просто легкие захлопнулись, осталось только сильное жжение в области груди. И его руки на мне, дарящие тепло, ощущать которое мне нельзя.

ГЛАВА 20

БЕЛОВ

Я бредил сном, где меня снова и снова преследовала она. Уж не знал, сколько мне нужно выпить, чтобы не видеть ее, не знал, как избавиться от чертового наваждения, и я решил поддаться искушению. Просто принять эту нереальность в своей голове, чтобы окунуться в то, что я методично себе запрещал.

Жизнь все-таки сука, она раз за разом толкает меня в то, что пережить уже кажется невозможным.

И все было как наяву, все так, как я себе и представлял когда-то. Мне казалось, что даже лучше, запредельно, идеально.

Маша совсем еще девочка, у которой вся жизнь впереди без меня, и я это понимал, однако не в тот момент.

Впервые во сне я слышал запахи и мог почувствовать тепло кожи. Втянув поглубже аромат цитрусов, я зарылся носом в распущенные мягкие волосы, водопадом струящиеся по изящной спине. Совсем как живая. Совсем как в реальности. Я провел губами от шеи до виска, запечатлев невинный поцелуй. Словно украденный, не позволенный мне. Но это сон, и все запреты сняты, остались больные фантазии и такой же ублюдочный зритель, мечтающий стать активным исполнителем. Сегодня можно. Отпустить себя, поддаться.

Я водил руками по ее телу, запечатлев наощупь каждый изгиб, чтобы потом воссоздавать в следующей серии сновидений. Мне нужен был сериал на эпизодов эдак сто, чтобы без повторов и с уникальным сюжетом.

—Нет, пожалуйста, — Маша медленно отступала и почему-то смотрела на меня испуганно, в глазах читались ужас и паника.

Не уходи, мне просто надо тебя касаться. Я хочу тебя слышать, видеть и трогать. Хотеть касаться признак сами знаете чего, но я запретил себе это чувство. Сейчас я просто буду ее касаться, просто наслаждаться минутой, а потом проснусь, и все развеется пеплом по сгоревшей реальности. Суке. Где снова буду я и моя (не)идеальная семья, и где не будет больше ее.

—Не бойся, я не обижу, никогда не обижу.

В эти глаза можно смотреть бесконечно, даже сейчас, даже в моем состоянии, даже при больном воображении я все так же не смог отвести взгляд. С ней это просто не работало. Зато магнитило. Зажигало и освещало все темные закоулки души. Даже дышалось с ней иначе, полной грудью. И до болезненных спазмов — так хотелось побольше впитать в себя. Словно губка я наполнялся мельчайшими капельками, и даже эти атомы были для меня наградой.

Пухлая грудь Маши виднелась сквозь белую рубашку. Напряженные соски вырисовывались слишком четко, и клянусь, я видел их цвет. Детали впивались в мой мозг и добивали окончательно и бесповоротно. Пришлось прикрыть глаза, чтобы не сойти с ума. Ладони сами потянулись к ним и мягко обвели, а затем накрыли и сжали. Сладкий вздох, больше похожий на стон, отпечатался в душе еще одной раной. Она красиво звучала всегда, а сейчас особенно.

Как же хорошо, подумал я тогда, НО без одежды будет лучше. Я смаковал, медлил, как медлят иногда с поеданием сладкого, рассасывая очередной кусочек плитки шоколада. Молочного с орехами, которые позже осторожно разжевывают уже после того, как рассосали шоколад. Так едят люди, помешанные на этой сладости, так же сейчас смаковал нереальную Машу я.

—Сашенька, отпустите меня…— шептала она тихо, перехватывая мои руки. Маленькие пальчики едва ли могли бы обхватить кисть. Да что там, на фоне моей лапищи они смотрелись кукольными. Я бы расцеловал каждый, что, собственно, и начал делать, склонившись к изящным ручкам. Осторожные, аристократические, на них смотрелись бы идеально украшения, что дарят любимым.

Сладкая кожа, сладкая девочка. От желания, что пульсировало в штанах, у меня рвало крышу буквально, несмотря на мигрень, о которой я забыл. Проведя языком по пальцам, я на мгновение ощутил большее опьянение, как будто молодое вино хлынуло в глотку непьющему человеку.

Она вся сплошная нежность, юность и доброта, что заставляет меня сходить с ума.

—Опять «вы», даже тут «вы», — я сказал ей обращаться со мной на «ты», но этой девочке приказать невозможно — все равно сделает по-своему. Но зато Сашенька. Сашенька— это приятно, меня так никто не звал больше. Вообще никто. Потому что никакой я уже не Сашенька, я Александр Белов. Меня боятся, передо мной лебезят, меня хотят заполучить, но все никак. Я словно трофей, что не достался в итоге никому. Теперь я чемодан без ручки, меня и оставить странно как-то, но и выкинуть жалко.

Печально улыбнувшись, я склонился к острым ключицам, выпирающим даже как-то неестественно. Худенькая такая. Поцеловав косточку, глаза сами прикрылись от наслаждения. Так разве бывает? Все тело было наэлектризовано и хотело одного — освобождения своих пороков. Свирепствующий зверь уже клацал зубами обезумевшей морды и пускал слюни перед ней, склоняясь и сдерживаясь из последних сил.

—Пожалуйста, — мольба в голосе заставила меня напрячься. Я ведь ничего плохого даже не думал. Не обидел бы, только приятно бы сделал. Только так, что она кричала бы от наслаждения и просила бы еще.

—Можно я просто поцелую тебя? — обхватив лицо девушки, я уперся носом в нежную кожу.

Она самое что ни на есть чудо, которое я не заслужил и никогда не заслужу. Мой удел — вот такие больные фантазии. Ты просишь разрешения у сновидения, Белов, ты разговариваешь с миражом.

Маша кивнула, я видел сквозь пары алкоголя, затуманившего рассудок. Я должен был быть хоть тут адекватным, чтобы все помнить. Черт возьми! Я хотел все помнить с точностью до секунды, а потом обязательно будет все идти на повторе. Снова и снова. Но с другими, на месте которых по итогу непременно будет она одна.

Смотря в эти наполненные проступающей влагой глаза, я ломал себе руки мысленно, но продолжал удерживать ее подле себя, так близко, что ее вздох и сердцебиение мог ощущать кожей. Какая она наощупь? Всем телом? Как нежный бархат, самый дорогой из существующих?

Мы столкнулись лбами, а казалось, что вселенными. Нельзя больше терпеть, иначе я просто порву ее в своем сне, и пусть меня убьют за это, ведь даже тут позволить себе сделать ей больно я не мог.

—Я не могу тебя отпустить, девочка, потому что тебя на самом деле нет, —я рывком вгрызся в мягкие и податливые губы, вкусив наконец-то то, что мне нельзя. В полной мере осознав, что точку невозврата я давно перешел. Срывая с девчонки рубашку, в голове пульсировала лишь одна мысль, — я не смог бы отказаться сейчас, не смог бы просто отойти в сторону. И сейчас все что оставалось, — позволить сорваться в пропасть тут, чтобы потерять себя в немыслимых фантазиях, где ее вкус кажется настолько реальным, что я бы продал душу дьяволу, лишь бы это не заканчивалось никогда.

Пусть тогда это будет мой ад, бесконечный, и пусть я в нем сгорю без остатка.

Почему я все еще был одет? Срывая с себя пиджак и разрывая рубашку, я одновременно смог освободить полностью освободить Машу, рассматривая эту божественную грудь так близко, что мог бы коснуться языком. И я коснулся, ведя им вдоль кромки скромного лифчика. Ей надо было ходить в шелках, в самом дорогом, но даже в обычном она заводила меня больше, чем все голые девицы мира. Прижавшись пахом к ее животу, я застонал от боли и бессилья. Как тут оставаться в здравом уме? Как все запомнить? Я хотел все помнить.

Руки девчонки нежно обвили меня за шею, и это было лучшее, что случилось. Лучше этого нет ничего больше, только мое ощущение себя в ней, где будет так, что я потеряю рассудок окончательно, вбиваясь в нее посильнее и поглубже, оставляя внутри часть себя, лишь бы она никуда не исчезла от меня больше. Я хотел, чтобы она пахла мной, чтобы в ней был я, чтобы она была на мне, и чтобы все это никогда не заканчивалось.

Потому что такое безумие не может закончиться.

Я не хотел просыпаться. Не туда, где маленькая ладошка не ложится на мою щеку, не туда, где нет ее пушистых волос, касающихся лица.

Я хотел остаться тут навсегда.

С ней, близкой к моей коже. И чтобы еще ближе, но ближе просто некуда.

Я целовал ее как обезумевший, встречая полный отклик, абсолютное желание в ответ. Маша обнимала меня несмело и неумело, и я улыбался, как больной ублюдок, в перерывах между всем, что между нами происходило.

Пока все это не испортил протяжный крик, похож он был на вой раненого зверя, что еще пытался докричаться до того, кто оказал бы ему помощь.

А затем я ощутил удары по спине, и мой сон оказался явью, где прилетает по роже огромным графином с пойлом. Зрение расфокусировалось, но одной рукой я продолжал обхватывать Машу, а второй сдерживать нападающего, чтобы прикрыть ее.

Черт возьми, это все был не сон.

ГЛАВА 21

МАША

Меня словно обдало огнем, и кожа вдруг покрылась липкой пленкой, что неустанно создавала парниковый эффект. Неловкими движениями рук я пыталась предпринять хоть что-то, но потерпела полный крах. Пальцы словно погружались в зыбучие пески и сильнее тянулись к оголенной манящей коже Белова. Это все было похоже на бред лихорадочного больного, и я вся состояла из противоречий, что разрывали сознание. Но ничего не могло заставить меня оторваться от него сейчас, даже если бы я могла. Сталкиваясь друг с другом, мы давно потерялись в этом безумном танце рук, языков и тел в целом.

Внизу живота разливалась лава и дарила незнакомое наслаждение, неправильное, порочное, но в тоже время такое нужное, что я мысленно кричала. Физически не могла, потому что губы таранил немыслимый напор, сумасшедший, дикий, алчный. Укусы не приносили мне боль, они, наоборот, открывали новый мир, где я никогда не была.

Как дышать? Как вообще теперь существовать? Эти ласки будоражили, дарили то, с чем я столкнулась впервые, и что даже осознать сразу не смогла. В этом мужчине я утонула, потеряв себя окончательно. На секунду оторвавшись, смогла лишь проблеять что-то невразумительное. Не так все должно было быть. Надо было прекратить это. Пока не стало слишком поздно. Сквозь стук колотящегося сердца я не слышала уже ничего, у меня закладывало уши от такого возбуждения, что наполняло тело до краев.

—Саша, Сашенька, — я пыталась посмотреть ему в глаза, но видела лишь безумие, и снова отчаянные поцелуи до боли, что вырывали душу с корнем. Внутренний протест затонул в стоне на выдохе.

Он сжал мое лицо одной рукой, вторгаясь языком поглубже. «Все пропало», думала я тогда, пока громкий крик не разрезал пространство, а после этого последовал оглушительно сильный удар, от которого я отлетела к стенке, больно ударившись затылком. Глаза распахнулись, и весь ужас, что только смог бы произойти, обрушился на меня бесконечной лавиной.

—Какая же ты сука, сука, сука! Подонок, ублюдок, тварь, — прямо сейчас жена Белова метелила его графином из-под коньяка с такой силой, что я думала о более серьезных повреждениях. Паника обхватила мое горло. Несмотря на свое состояние, мэр прикрывал меня, потому что Белова целилась не столько в него, сколько в меня. И будьте уверены, она бы меня этим кувшином убила бы запросто.

—Прекрати! — в ответ прозвучало грозное. Белов перехватил руку жены и кинул уже окровавленный кувшин на пол. Звук битого стекла заполнил пространство. Это конец.

Вдруг я осознала, что взгляд мужчины протрезвел. За секунды прояснился. Он бегло повернулся ко мне, что-то сказав простым кивком, но я не смогла бы сейчас распознать ничего из-за поступающей к горлу истерики. Все тело теперь полыхало совсем из-за другого жара. А лицо мэра было окровавленным, наверное, прилетело неслабо, до рассеченной брови точно. Боже мой.

—Вот как ты проводишь вечера, пока твоя жена загибается от боли, да? Вот так? Я болею циститом в острой фазе, лежу под капельницей, а ты трахаешь своих шлюх. Малолетних, — она рассмеялась сквозь слезы и снова ударила мужа по лицу. Отчаяние повисло в воздухе, но этот удар оказался простым укусом комара для такой махины, как Саша.

Мысленно пришлось себя поправить…я не могла называть его по имени, не имела права. Но я именно это и делала.

Я только сейчас смогла осознать, что вся была в выпивке, от меня разило спиртом, а еще я стояла в одном лифчике, что был уже расстегнут сзади, но еще не спал. Повернувшись спиной, я быстро застегнула его и подхватила рубашку с пола.

Какой стыд, позор и ужас.

На фоне все также стоял ор, душераздирающий крик и истерика, что становилась с каждой секундой сильнее и сильнее.

—Прекрати немедленно, Азиза, не устраивай цирк! — Белов снова перехватил жену, когда та кинулась в мою сторону, кидая проклятия. Ее роскошные распущенные волосы спутались, а глаза представляли две бездонные пропасти, под ними пролегли черные тени. Все лицо представляло собой одну ненависть и печаль, а еще одержимость.

—Он просто будет трахать тебя и все, ничего больше. А знаешь почему? Потому что он любит ту, которая сказала ему в свое время «нет». С тех пор ничего не поменялось, наивная ты дурочка. У него таких пачками в каждом городе, ты для ничто и звать тебя никак. Он очень скоро даже не вспомнит твоего имени! Идиотка малолетняя! Ты просто кукла для удовлетворения потребностей, вот кто ты…и ты…

Дальше она замолчала, потому что Белов закрыл ей рот ладонью, выводя через второй вход из этой комнаты. Его пиджак остался на полу, он в одной расстегнутой рубашке повел ее куда-то.

Каждое произнесенное слово резало меня без ножа, я очень быстро застегнула оставшиеся пуговицы и скрылась за огромной колонной, что была раза в три больше меня. И дрожала. Дрожала. Дрожала, испытывая страх и ужас, а еще всепоглощающий стыд за все, что сделала и что случилось. Слезы лились из глаз без остановки, и я уселась на холодный пол, прикрывая лицо ладонями. Так плохо мне не было еще никогда, так стыдно тоже. Это все напоминало театр абсурда, а еще больше мне хотелось проснуться и понять, что все пережитое было кошмаром. Не более.

Я осторожно поднялась и медленно пошла в сторону черного пятна на полу. Подняв пиджак, скорее натянула его на себя, прикрывая наготу из-за неполного комплекта пуговиц. На коже ощущались укусы и засосы, а глянув в зеркало, я поняла, что выглядела совсем как шлюха. Но выходить к людям в таком виде было нельзя, и потому пришлось тут ждать невесть чего, посыпая голову пеплом.

Мне казалось, что прошла целая вечность, прежде чем я услышала щелчок дверного замка.

Ваха зашел и осмотрелся, присвистнув при этом.

—Это пиздец, блять, полный.

А потом он подошел ко мне, опустился на корточки и заглянул в заплаканное лицо.

—Ты как? Живчик?

Но мой ответ оказался немым.

—Пойдем, Белый приказал привезти тебя к нему на дачу. Там уже разберемся.

В таком виде, укутанной в мужской пиджак, я и отправилась с помощником мэра, не способная сейчас сопротивляться. Да и что-то мне подсказывало, что это было бы бессмысленным занятием, особенно, если он приказал.

ГЛАВА 22

БЕЛОВ

Я поверить не мог, что меня настолько накрыло, что связь с реальностью была утеряна. Одной рукой удерживая Азизу, я пытался хоть на пару пуговиц застегнуть рубашку. Член стоял колом, и мне страшно было даже представить, что случилось бы, если бы Азиза не заявилась. Блять. Зачем я столько выпил, сука, сука, сука! И что Маша вообще там делала? Господи, мое тело все еще пылало от возбуждения. Это полная катастрофа.

—Я тебя ненавижу, ненавижу! — жена продолжала бить меня по спине, теперь уже кулаками, что в целом-то сейчас я принимал с благодарностью. Эти удары должны были выбить из меня хоть что-то, чтобы меньше говна лезло в голову. Черт возьми, как будто я и так мало в своей жизни начудил, еще и Маша. Она тут вообще не должна была оказаться, вообще никаким боком!

Перехватив Азизу так, чтобы мы двигались как-то быстрее, я толкнул дверь, выходящую на улицу через черный ход. Тут стояла служебная машина с водителем, он ожидал на всякий случай. Вот он, всякий случай, сука!

—В машину! Не надо устраивать показательные выступления, — скупо сказал я, стирая рукавом льющуюся по лицу кровь.

Хотя нас точно уже слышали, ну хотя бы не журналисты. В этом был своеобразный плюс.

Азиза уперлась руками в дверь, бросая на меня обезумевший взгляд. Сейчас я понимал одно: любые мои слова сделают только хуже, она не в том состоянии, чтобы слышать. Я вообще не был уверен, что моя жена была способна меня услышать хоть раз в своей жизни.

Мы проходили многое, на самом деле. Особенно ее угрозы, что этот день будет ее последним. Тогда я впервые связал ее и оставил у знакомого в частной клинике. И ее попытки давить своим здоровьем, что тоже оказывалось сплошной ложью. И даже появления якобы любовников, чтобы я ревновал. Да, только я мало того, что не обратил внимания на молодых эскортников, еще и предложил найти посимпатичнее. Наверное, это ее разломало окончательно. На какое-то время она затихла, и я даже выдохнуть успел, надеясь, что все пройдет…Однако не прошло.

И сейчас вот опять.

—Зачем ты пришла?

—Ты серьезно?! Ты сейчас, мать твою, серьезно?! Ты трахаешь баб у меня перед глазами, на что ты рассчитывал, что я молчу буду жрать это говно? Нет, я Агеева, во мне кипит такая кровь, что тебе и не снилось. Ты вообще кто?! Кто ты и кто я?! — она снова вцепилась в меня, и в этот момент я протолкнул ее в машину, усаживаясь за ней следом и каким-то чудом умудряясь заблокировать двери.

—Давай ты сбавишь громкость. Миша, вези куда поближе будет.

Азиза заливалась слезами, и я поднял перегородку между нами и водителем. Конечно, это не смогло бы помешать ему услышать, но на меня работают глухие и слепые в плане моей личной жизни.

—Ты, боже, ты животное. Она тебе в дочери годится, подонок.

Моя жена сейчас была похожа на истеричку, но я принимал и это, ощущая, как в голове начинало пульсировать что-то. Наверное, я тоже стал безумным. Руки сжались в кулаки, и это не осталось без внимания.

—Хочешь ударить меня, да? Ударь.

—Знаешь, я вот думаю. Почему ты не поймешь одной простой вещи: я никогда не трону тебя и пальцем, но ты упорно на это меня выводишь. Зачем? Чтобы что? Не ударю и не трахну, вот так. А как ты думала, лю-би-ма-я? Я что должен сделать, чтобы ты поняла отсутствие нас как пары? Нет нас, уясни себе это и переключись хоть на кого-то. Я в праве спать с кем хочу и проводить время так, как я хочу.

—Это будет последний день, — просипела она, вперяясь взглядом в одну точку. Губы дрожали, и руки вдруг расслабились и спокойно легли на колени.

Очередной шлепок по лицу с ноги, вот так это смотрелось для меня и ощущалось также. Да, я не любил ее как женщину, но я уважал ее как мать своего ребенка. И я понимал, что Рустам этого не переживет, да он и не должен это переживать, потому что в итоге ничего не случится. Никогда. Я просто уложу ее в клинику. Ведь когда-то болезнь под названием «Александр Белов» должна закончиться. Иначе просто невозможно будет дожить эту жизнь.

Машина вскоре остановилась возле офиса, и я вышел, подхватывая Азизу за руку, но она резко остановилась, и тогда мне пришлось взять ее на руки. Сверху полил холодный дождь, а у нее цистит чаще, чем у детей колики. Так что вполне понятно, к чему это все могло бы привести. Тем более, что она с лечения «соскочила», очевидно.

—Ты воняешь ими, ты воняешь ею.

—Придется понюхать, милочка.

Мы зашли внутрь, где я ссадил Азизу на диван, а сам ушел в ванную, умылся, и помыл руки от крови и еще невесть чего. Глядя в зеркало, мыслей не возникало никаких. Была усталость, что просто упала сверху бетонной плитой. В висок будто бы дрелью сверлили, и я прикрыл глаза всего лишь на миг. Пусть сейчас станет легче, пожалуйста.

Разговор с Азизой станет для меня какой-то точкой невозврата. Это было понятно сразу. В голове вдруг сложилось, что все…хватит. Это баста, иначе я поеду крышей. Так же нельзя…нельзя планомерно доводить человека до гробовой доски таким своим поведением.

Я смог бы уберечь ее от всего, но ставить на алтарь свою жизнь тоже неправильно. И дело не в том, что я повернут на Маше, нет, (хотя может это было движущей силой, подтолкнувшей к такому решению), но дело скорее в том, что стоя в ванной своего рабочего кабинета, я дошел до той самой точки, откуда назад не возвращаются.

Есть терпение, коего у меня имелось с избытком, есть уважение, есть все, конечно, но нет больше желания это все терпеть. И повода тоже нет, сын у меня родился, а вокруг все жили, кроме меня. Я-то тут существовал.

И будь что будет. Отправлю ее на лечение, свыкнется, пройдет все это. Надо будет, отправлю ее заграницу, где будет новое окружение, новая реальность. Это все неплохо так помогает пройти все ступени горя. Ей точно поможет, она любила готовить, а потому может Италия, Франция, может кулинарные курсы…Да что угодно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Вытерев лицо мягким полотенцем, я в последний раз посмотрел на себя, решившего начать жизнь сначала, и шагнул это будущее, еще не подозревая конечный итог. А он превратил мою жизнь в окончательный ад, где даже воздух становился битым стеклом, гуляющим по легким и оставляя незаживающие раны.

ГЛАВА 23

БЕЛОВ

Азиза стояла у окна, сложив руки на груди, с выражением полнейшего отчаяния на лице. Слезы продолжали литься по щекам, что было для меня странным. Не первый раз она заставала меня с кем-то, и это всегда обычно заканчивалось типичной ссорой, до рукоприкладства и подобной истерики не доходило. Видимо, у каждого есть свой предел.

—Нам надо поговорить, — начал я спокойно, вполне осознавая, что любое слово может вылиться в новую истерику.

Молчание было мне ответом. Она так и стояла спиной, подрагивая, словно от холода. В последнее время Азиза похудела, стала бледнее обычного. Причины могли бы быть разными, конечно, но мне кажется, она подсознательно понимала: Маша — это другое и никак не сравнится со всеми девушками, которые были до нее. Как любая женщина, она чувствовала приближение конца даже таким странным отношениям, что были у нас.

—А знаю дословно все то, что ты хочешь мне сказать, Белов.

—Ты понимаешь, что дальше так жить нельзя? Мы гробим друг друга. Это неправильно и нездорОво, — я подошел к окну, стоя параллельно к своей жене. Мимика ее лица — нечитаемое полотно без чувств и эмоций.

—Кто в этом виноват?

—Риторический вопрос, — переводя взгляд в ночную тьму, прошептал я, отчетливо зная ответ на этот вопрос.

Мы молчали, но теперь такая тишина вызывала приступы тошноты и отчаянное желание покинуть комнату, выйти туда, где был кислород. Здесь же его не хватало, было одно удушье, повисшее между нами.

—Я подаю на развод.

Секунда, вторая, и вдруг послышался стук битого стекла. Это телефон Азизы разбился о мраморный пол. А ощущение, будто мы жизнь разломалась на мельчайшие кусочки.

—Нет. Нет, нет! — начала шептать, словно в бреду, хватаясь за голову. Она тяжело задышала, и было похоже на то, что сейчас, стоя в моем кабинете, Азиза задыхалась от боли.

—Послушай, ты пойми, что это не любовь, это слепое желание обладать, и это пройдет. Я обеспечу тебя психологами, отправлю туда, куда хочешь и буду давать все. Все будет у тебя, вне зависимости от того, моя ты жена или нет, ведь ты по-прежнему мать моего ребенка и не чужой мне человек, — я бережно обхватил руками лицо Азизы, всматриваясь прямо в глаза. Повторяя чуть ли не по слогам, но она медленно начала бить меня кулаками по груди, а затем сильнее и сильнее.