—Нет! Не будет никакого развода, — она скривилась от боли и шептала только одну фразу, не пытаясь вырваться из моих рук.

—Будет, Азиза, будет, я жить с тобой больше не буду. Я не могу это все выносить больше и, самое главное, я не хочу, не хочу, потому что я не люблю тебя, не любил и никогда не полюблю. Что бы ты ни делала, как бы ни старалась. Зато ты можешь найти того человека, который увидит в тебе всю твою красоту: душевную и физическую. Ты достойна лучшего, и это лучшее может появиться у тебя в самое ближайшее время, только отпусти меня, пожалуйста. И откроется сразу много дверей и уйма возможностей.

—Нет, я уйду навсегда, и это будет твоя вина.

Вполне осознав намек, я схватил ее за шею и притянул к стене, шепча лишь одно:

—Ты о сыне подумай, ты мать в первую очередь. Не смей. Не смей даже мысли такие допускать, блядь. Никогда! — снова и снова мы возвращались к одному и тому же. Но в этот раз я поступил суровее, не сдерживаясь и никак не цепляясь на крючок мнимых угроз. —Ты Рустама любишь больше жизни, неужели ты так легко откажешься от него? Совсем все равно? Как он будет это переживать? — в ее глазах была бездна из боли, а сквозь ее слезы вряд ли что было видно. Она смотрела сейчас в пустоту, хватая ртом воздух. Я уперся лбом рядом с ней, чувствуя, что это даже не конец сражения.

—Неужели ты никогда не испытывал ко мне хотя бы симпатии? — она продолжила, давя на мозоль.

Как мне выразить словами то, что я к ней чувствовал, если я не чувствовал ничего, кроме уважения как к человеку, который родил мне сына? Как?

—Столько лет попыток и сражений, Белов, было за тебя, и все ушло в мусорку одним днем. Вот так просто ты выкидываешь меня.

—Я не просил тебя сражаться, Азиза, я ничего из этого не хотел, но я положил свою жизнь к твоим ногам, и больше я так не хочу. Теперь мне хочется пожить для себя.

Азиза рассмеялась безумно, прикрывая рот рукой.

—С ней, да? С ней будешь жить?

—Нет, представь себе. Я потерял голову, несомненно, но не трону ее и пальцем, — сказав правду, я ощутил очередной удар молота по виску. Пришлось прикрыть глаза, чтобы выстоять.

—Боже, что я вижу, что же я вижу. Худший кошмар из всех. Такой же взгляд у тебя был на нее, точно такой же, — она снова расплакалась, начиная завывать, как раненый зверь, и стекать по стене вниз, усаживаясь на пол.

—Встань, у тебя цистит, думай о себе, — прошипел я сурово, хватая ее за под руки и насильно поднимая, удерживая, ведь стоять она не хотела.

—Зачем мне жить в мире, где нет тебя? — она подняла заплаканный взгляд на меня, но сразу ответа у меня не нашлось. Тут бы не захлебнуться в боли, что лавиной на меня хлынула.

—Ради себя и сына, ради своего счастья надо жить, Азиза, и смотреть в глаза любящему человеку. Как сын будет жить в мире, где нет его матери? Ты подумай об этом, когда в следующий раз скажешь мне эти страшные вещи. Ты сына любишь? Или это все просто игра была столько лет?

Так нельзя, ничего не стоит твоей жизни, никакой человек не может быть причиной заканчивать.

Она отмахнулась от меня, толкая прочь от себя.

—Ты не имеешь права такое говорить мне. Я ради своего сына пойду на все. Вообще на все.

—Вот и хорошо.

—Сейчас я хочу уйти. Но развод я тебе не дам, и будет все со скандалом, чтобы утопить твои рейтинги. Так просто ты не уйдешь от меня, — обхватив себя руками, прошептала женщина, вперяясь взглядом в пол. —Нет, не уйдешь. Я буду превращать твою жизнь в кошмар, как ты превратил мою, Белов. Ты сам не захочешь разводиться, когда весь ужас упадет тебе на голову.

Ожидаемо, но впервые мне было все равно, абсолютно, я просто хотел избавиться от ярма. Хочет с войной, значит, будет так. Хуже моему рейтингу она все равно уже не сделает. У меня было достаточно людей, способных поднять рейтинг любого.

Она слушала и продолжала обливаться слезами.

«Я все равно тебя люблю» прочитал я по ее губам, не испытывая при этом ничего. Биться головой о стенку невыносимо, но страшнее всего то, что даже сейчас она не оставляла идею о том, что разводу не бывать. В этом был весь ужас.

—Я не люблю тебя, Азиза, — сказал еще раз, и она в который раз шмыгнула носом.

Затем моя жена развернулась и медленно пошла прочь из кабинета.

Я уже набирал Мишу. Теперь мне было нужно, чтобы за ней следили каждую секунду, потому что в ее адекватности по отношению к самой себе сомневаться можно было уже начинать прямо сейчас.

—Мою жену доставить домой. Протокол №1.

Азиза крикнула мне за дверью:

—Никакого, мать твою, контроля больше не будет, — крикнула и помчалась вниз по лестнице, а я сорвался вслед за ней. Нет никакого варианта, где я бы просто отпустил ее. Но то ли выпитый алкоголь действовал, то ли моя усталость, но я был не таким быстрым и поворотливым, как обычно. Нет, теперь без охраны она и в туалет ходить не будет. Уже выбегая на улицу, все еще держа жену на воображаемой мушке, из головы не уходила паника.

Все произошло слишком быстро. Стена из дождя лупила сверху, ветер сдувал с ног, а затем последовала одна яркая вспышка, и убивающий своей отрешенностью крик разрезал пространство, вонзая мне в сердце очередной кинжал.

Визг шин навсегда отпечатался в моем сознании, а картина лежащей Азизы в луже крови еще очень долгое время преследовала меня во сне, лишая жизни. Лишая всего. Этот день забрал у меня самое дорогое, что только могло бы у меня быть. Вообще все, что было.

Машина не останавливалась, мчалась вперед, оставляя позади себя смерть в чистом виде.

Я ощутил тошноту, что подступала к горлу, а стук молота в висок становился таким сильным, что моргать не мог больше. Так и шел к черному пятну, посреди дороги, понимая, что конец вот прямо тут. Он случился только что.

Пальцы коснулись еще теплой кожи. Глаза в глаза. Стеклянные, не моргающие глаза человека, в отражении которых я видел себя. Пульса не было. Ее сердце остановилось.

А я сидел в этой луже, держа ее за руку, под проливным дождем и больше не мог думать ни о чем, пока кто-то не подхватил меня, пока внезапно не появились красные и синии проблесковые маячки. Пока я не увидел уже другие вспышки. Вспышки камер, снимающих меня и мою погибшую под колесами неизвестного автомобиля жену.

Ваха приехал быстрее всех, он что-то кричал, говорил с кем-то по телефону, но мои уши заложило, пока он не ударил меня по лицу так сильно, что я почувствовал отрезвляющий привкус крови во рту. Он разливался новой порцией боли.

ГЛАВА 24

БЕЛОВ

Ваха вылил на меня, казалось, галлон воды прежде, чем я пришел в себя.

—Блядь, да проснись ты, мэр! Что ты видел? — вцепившись в меня, кричал друг, а я что видел? А ничего, я словно в коме был, только вспышка, да и все, а дальше все внимание было приковано к Азизе, лежащей на холодном мокром асфальте в неестественной позе. Головная боль усилилась в сто крат, я уже не мог понять ничего, что происходило вокруг, молот словно стал частью единого механизма, призванного убить во мне все живое, что еще трепыхалось, но теплилось.

—Умерла.

Словно хотел удостовериться в происходящем, хоть я и сам трогал ее и видел картину собственными глазами.

Сын. Эта мысль ввинтилась длинным сверлом в мой рассудок, лишая взамен всего. Рустам не заслужил этого, он просто не сможет принять эту долбанную реальность. Скривившись, я вцепился в волосы, оттягивая их назад, пусть такая боль и не смогла бы отрезвить меня. Вообще ничего сейчас не смогло бы вернуть меня в реальность, потому что я сидел в собственном офисе и понимал — вот теперь конец, конец всему. И как сказать сыну обо всем? Как?

Телефон не прекращая звонил, но я не обращал внимания, прикидывая варианты, но их ничерта не было. Блядь, да как же вес это обернулось таким боком? Как? КАК, сука?! Все перевернулось с ног на голову, ломая мою и без того неидеальную жизнь в щепки.

—Рус звонит, трубку надо знать, он уже в курсе, уверен, и сейчас ему нужен отец. Тем более, учитывая, как подали эту новость все СМИ, тебе нужно с ним говорить.

Следом друг показал мне экран своего телефона. «Жена «порядочного» мэра нашего города застала мужа на горячем и покончила с собой», «Белова кинулась под машину после увиденной сцены с изменой мужа», «Разборки со смертельным исходом? Как мэр города избавился от жены, будучи в объятиях любовницы».

Ваха прокатил по столу мой смартфон, где на экране виднелся улыбающийся и счастливый Рустам. Я медленно взял в руки трубку и ответил на звонок. Сквозь шум и ветер скрипучий и сейчас сиплый голос сына звучал так же, как звучит разорвавшаяся в метре от тебя бомба. Она и приносит максимально осколочных ранений. Она разрывает вместе с собой и тебя.

—Ты подонок, ты тварь, ты что сделал? Что ты сделал?! — визг шин, и мое сердце остановилось на миг. Рустам кричал так, как не кричал никогда. В этом голосе битым стеклом сыпались на меня боль и отчаяние, оно заполонило тело, впиваясь острыми концами в кожу. Я подонок и тварь, безусловно, но я не убивал ее. Не убивал. Не убивал.

Я понимал, что он гнал с бешеной скоростью. Это за ним наблюдалось, когда мы ссорились, а по сопутствующему шуму все было слишком очевидным.

—Рустам, остановись. Я приеду и поговорим, услышь меня. Останови. Машину.

Я сам не замечал, как кричал, у меня сейчас внутри все переворачивалось, а от паники сердце заходилось в таком ритме, что я оглох на мгновение. Только лишь бы он остался цел и невредим, мне больше вообще ничего не надо.

—Знаешь что? Ты иди нахуй, ты и мизинца ее стоишь, вообще ничего не стоишь в этой жизни без мамы. А теперь живи с тем, что я тебя презираю и ненавижу. Ты для меня умер навсегда, нет у меня отца. Я теперь сирота. Запомни это и удавись своей реальностью, где теперь есть только однодневные сифилисные шлюхи, — он продолжал кричать, и сквозь нарастающую истерику я думал только об одном — пусть он останется жив и здоров прямо сейчас. Все остальное я переживу, даже если он отказался от меня.

—Рустам…— но он не слушал уже, послышались короткие гудки, и вся моя реальность сузилась до пределов телефона.

—Найди его, Ваха. Найди его.

Следующие десять минут обернулись для меня сплошным оголенным нервов, искрящим от каждого прикосновения. Я буквально рвал волосы на голове, но, когда мне сказали, что на загородном шоссе знакомый мерседес разбился на скорости, и неизвестно, жив ли водитель, моя жизнь закончилась. В этой гребанной точке боль душевная разрослась до таких масштабов, что меня на части разорвало.

Никогда не думал, что можно умереть и при этом дышать, как обычный человек. За каких-то полчаса я выкурил пачку сигарет, и теперь дышал никотином, но ни грамма успокоения так и не получил.

Не знаю, как я доехал до больницы, не знаю, как выжил доктор, который говорил самые страшные слова в моей жизни.

—Он жив, но очень маловероятно, что ваш сын будет ходить. Слишком серьезные травмы.

—Заткнись, не смей даже произносить этого, — я вцепился ему в шею и начал душить, несмотря на то, что охрана пыталась оторвать меня от мужика, которому все вокруг поклонялись. Лучший хирург города. Хер там, я увезу его в столицу, за границу, я потрачу все состояние, но он выживет и останется здоровым. Других вариантов тут нет, тут вообще больше ничего не будет, кроме как счастливого конца.

Никогда в своей жизни я не молился, я не верил Бога, не сетовал на него, мы были по разные стороны. Я скорее держался особняком, не видя очевидных признаков его существования. Но сейчас, стоя на коленях в палате интенсивной терапии, я впервые в жизни молился, умываясь слезами. За всю свою жизнь я не плакал никогда, ничто не смогло бы заставить меня пустить слезу, а сейчас я не мог остановится. Смотрел на сына, подключенного к множеству разных аппаратов, и, царапая кожу рук, просил Бога, чтобы он не забирал у меня его. Я не смог бы этого пережить никогда, только не Рустам. Пусть забрал бы лучше меня, но не сына.

Я не буду хоронить своего сына, не в этой жизни.

Вот бы вернуть время вспять, поступил бы тогда иначе, но что-то мне подсказывало, что наша с Азизой история в конечном итоге закончилась бы так же. И все равно я бы хоронил свою жену.

Все закручивалось так, что я в любой момент был готов распрощаться со своей жизнью по одной просто причине — семья Агеевых и их жгучее желание разорвать меня на части, чтобы насладиться возмездием. Они имели на это полное право, разумеется, и я принимал эту ситуацию, полностью осознав всю глубину пропасти, в которую упал.

Ничто не смогло бы сейчас облегчить боль утраты, ничто. А боль утраты собственного ребенка сравнима разве что с ампутацией ноги или руки без наркоза. Если тебе вырывают эту конечность с корнем.

СМИ смаковали смерть Азизы как только могли, и сразу всплыли настоящие друзья и товарищи, желающие задавить меня окончательно. Но меньшее, о чем я сейчас думал, — это власть, рейтинги и выборы.

В палату ворвались двое и выволокли меня наружу. Двое — это Айдар, родной брат Азизы, и их отец Айнур Алимович. Описать эту ситуацию было невозможно, они бы меня убили в тот момент уж точно, так свирепо и остервенело набросился на меня сначала один, затем второй. Если бы не охрана тогда…не знаю, что было бы, ведь я был слишком глубоко погружен в свой собственный ад, чтобы сопротивляться. Удары наносились один за одним, еще и еще.

—Ты добился своего, ублюдок, добился? Надо было тебя закопать как шавку подзаборную еще в тот день, когда Азиза пришла и сказала о ребенке! — вопил Айдар, которого пытались удержать трое.

Отец же его осел по стенке, держась за сердце. Это был немолодой человек, которого разломала на части смерть дочери. Он смотрел на меня красными, воспаленными глазами и шептал проклятья. И все это я заслужил.

—Ты и сына чуть не угробил, ты просто ублюдок, я сотру тебя в порошок, я убью тебя и буду танцевать на костях.

—За что ты забрал ее у меня, за что? — глядя прямо в глаза, кричал отец.

Айдар вырывался, в ходе чего выхватывали уже все: и врачи, и медсестры, и охрана, но вскоре все закончилось: его вытянули на улицу, а я еще долго сидел на полу возле палаты сына, упираясь ладонями в ледяной пол, и с места не сдвинулся. Сил просто не хватило ни на что. Окинув взглядом пустынный коридор, я коснулся лица, что пульсировало так, словно мне по нему прошлись битой. Ну а что? Удары у Айдара никогда не были легкими.

Я выдохнул, ощутив, как боль в груди стала сильнее. Пульсация все тело охватила, лишив возможности пропускать через себя воздух. Все.

Помутневшим взглядом я смотрел в пол, покачиваясь, как колышется обломанная ветка на многолетнем дереве после сильного шквального ветра.

—Привет, — услышал я нежный голосок.

С трудом подняв голову, я увидел маленькую девочку, лет эдак четырех, может на год старше, не больше, она стояла прямо передо мной и улыбалась. Девочка смотрелась слишком худой и какой-то бледной. Держа в одной руке огромного плюшевого зайца, малышка протянула мне вторую, и я без колебаний перехватил ладошку.

—Мама говорит, что сидеть на холодном нельзя. Вставай!

Я встал, сипя от боли, и качнувшись в очередной раз, встал на свои двои. Ничего не видел и не слышал, даже не осознавал, к сожалению. Во многом благодаря тому, что не мог никак прийти в себя и понять, что делать дальше. В какую сторону двигаться, чтобы окончательно не погибнуть. Один день взял и вырубил меня.

—Мужчины не плачут, мой папа так говорит. Мы приходим сюда каждый день, и я вижу, как ты плачешь. Почему?

Девочка говорила как взрослая, не по годам взрослая девочка, а затем она подошла к огромному окну, через которое было видно Рустама и, встав на носочки, заглянула в него.

Сглотнув слюну, мне пришлось в очередной раз ощутить удар молота по виску. Аж в сторону бросило. Мне казалось тогда, что авария Рустама запустила какие-то необратимые процессы.

—Он не умрет, чего ты плачешь? — она повернулась ко мне и больше не улыбалась. Теперь мне не казалось, что это вообще был ребенок. В какой-то момент реальность стала совсем размытой. —Его время еще не пришло, он умрет совсем старым, рядом будут внуки и правнуки. Пройдет время, и ты будешь нянчить его дочку и сына. Соберись и займись тем, что должен. Не гневи тех, кто дал тебе шанс.

Вместо маленькой девочки у окна сейчас стояла Маша и смотрела на меня с укором.

—Уныние — самый страшный гнев, Саша. Я рядом, соберись.

Хлопок. И я резко открыл глаза, осознавая, что находился в палате, где подключен к капельнице. Пульс шандарахал в висках, а перед глазами плясали безобразные чёрные пятна, ухватить которые я не мог, впрочем, как и сфокусироваться хотя бы на чем-то.

Приснилось, значит. Шок все еще сновал по телу, пока сознание пыталось привыкнуть к новой реальности. Словно наваждение. Маша. Стоп-кадрами проносились картинки минувшего, безвозвратно утерянного, но того, что я мог бы еще сохранить в глубине души. Под замком. От всех.

Голова кружилась, вращалась и заставляла меня испытывать невыносимую боль. Язык прилип к небу, а затем внезапно откуда взявшаяся медсестра подскочила ко мне и потрогала лоб, хмурясь при этом.

—Проснулись. Сейчас доктор придет.

—Не надо мне доктор, — я попытался встать, срывая с себя провода, но медсестра настойчиво пыталась положить меня обратно. Тошнота достаточно резко подкатила к горлу, и я отбросил сопротивление.

—У вас сотрясение, вам лежать надо, ну что это такое?! — задавала она вопрос скорее в пустоту. Сотрясение. Да срать мне на это сотрясение, у меня сын в больнице, похороны жены впереди, и это все надо разруливать. Не время разлеживаться, когда столько всего предстояло еще пережить.

—Не надо меня злить, девочка, я сейчас себя не контролирую, — прошипел, скривившись от очередного удара в висок.

Дверь распахнулась быстро, на пороге стоял недовольный и будто прихлопнутый мешков Ваха. Он зашел и махнул медсестре, та поняла его без слов и быстро ретировалась прочь.

—Наконец-то, — сипел я, пытаясь дышать хоть как-то, хоть маленькими глотками. —Как Рустам?

—Нормально все. Прекрати уже. Пора бы подумать о себе. Похороны послезавтра, тебе до послезавтра надо прийти в себя, иначе я вообще не понимаю, как это все будет происходит, Белый. Вообще ничего не понимаю и не знаю, как тебя теперь уберечь, если Агеевы спят и видят тебя в белых тапочках. Теперь их уже ничего не удержит. Ты и сам понимаешь итог после того, как Айдар слетел с катушек окончательно, — он умолк на пару минут, а затем продолжил. — Приехала вся семья, они хотят хоронить по своим традициям, а я все заказал. Но я не родственник, не имею допуска ни к чему, тут только ты нужен. Твое слово как мужа.

Слушал я это все вполуха, слова никак не хотели складываться в предложения, и терял даже малейшую связь с реальностью. Похороны по своим традициям. Кто я такой, чтобы мешать?

—Я не имею никакого права вмешиваться.

Мусульманские обычаи их семьи не стали для меня неожиданностью, так что да, все было более, чем понятно. Пусть они хоронят так, как считают нужным.

Я медленно приподнялся, осматривая свое черное от синяков тело. Плевать. Один глаз никак не открывался, и я оставил попытки, всматриваясь в окружающую среду вторым. Зрение плыло.

—Я не знаю, что еще сказать, это все было слишком по пиздецу. Все, что от меня потребуется, все сделаю, ты же знаешь.

Он сидел смурной, склонив голову так, что и лица не видно. Я многое не понимал сейчас в полной мере, а может не хотел видеть, не знаю. Все эти мысли, хаотично вращающиеся в голове, только изводили меня, но не давали никакой почвы для умственной деятельности. Откинув одеяло в сторону, я опустил ноги на пол, а затем медленно поднялся.

—Похороны завтра, Белый. Айдар подходил ко мне и спрашивал относительно вывоза Рустама заграницу. Он сказал, что хочет заняться всем, дальше твой ход. В палате сейчас Айнур с женой, там и Алан, целый день сидят.

Рустама все любили, в отличие от меня. Их отношение к внуку и брату мне было понятно, родная кровь, они волновались, конечно, но допустить их так близко я не мог. Это моя зона ответственности.

—Я сам займусь своим сыном.

Похороны прошли без Рустама, он так и не пришел в себя после первых двух операций, но его состояние рассматривалось как стабильное. Стабильно тяжелое. Как и мое.

Прощание с Азизой напоминало собрание людей у святыни, что могла бы излечить от всех болезней в мире. Столько людей приехало, столько пришло, это было нескончаемое море, где мне места не было. Агеевы не пустили меня, а я не рвался. Самый главный разговор у меня случится после… После того, как все уйдут. Но ни через час, ни через два после захоронения могилу дочери не оставила ее мать. Она лежала сверху и издавала такие адские рыдания, что даже у меня, человека без сердца, дрожало все тело.

Винил ли я себя в происходящем? Лишь только в том, что не уберег сына. Для Азизы я сделал слишком много. И все равно не смог спасти.

ГЛАВА 25

МАША

Тело продолжало пылать, и несмотря на пережитое, я все равно ощущала тянущий узел внизу живота. Снова и снова прокручивая в голове пережитое, внутри всплывал жгучий стыд, а еще желание не допустить подобной ситуации. Следом же ступала острая необходимость снова коснуться человека, отношения с которым не должны были переходить за такую грань.

Это все с самого начала было ошибочным, но почему тогда я не ощущала этого в момент поцелуя? Почему дышала им, словно это была самая важная вещь в мире? И почему получала удовольствие, хотя должна была плакать и сопротивляться? Этого же не было? Не было. Мне нравилось ощущать его руки на себе, нравилось трогать его мягкие волосы, нравилось вдыхать аромат терпкого парфюма, смешанного с запахом сигарет.

С ним я начала испытывать странный восторг от «послевкусия» спиртного, оседающего на смятых от грубого поцелуя губах. С ним я стала новой версией самой себя.

Ваха просто привез меня и ушел. А я не могла понять, куда себя деть в огромном доме, где никто ничего мне не говорил, даже не поздоровались, но при этом смотрели как на прокаженную. Аж так, будто бы я совершила что-то поистине ужасное. Не могли ж они знать? По крайней мере, они точно могли бы догадываться о том, кто я. И тогда отношения стало вдруг понятным.

А кто я такая? Кто, Маш? Самой себе ответить на вопрос было проблематично.

И вот бах. Внезапный толчок.

В душе вдруг начал разгораться настоящий огонь, и интуиция настойчиво шептала: случилось непоправимое. Вот так вот по щелчку я почувствовала это и испытала буквально физическое недомогание. Нечто словно пыталось сбить с ног, такая сильная волна негативной энергии впилась мне в грудь, мешая вдохнуть.

Хватит себя накручивать и доводить ситуацию до абсурда, хватает уже ситуаций, в которых я выступила слабым звеном, не стоило еще и раздувать несуществующие проблемы из-за мнимых переживаний. Так я подумала вслед за этим странным ощущением, скользящим по телу.

И так как мой телефон разрядился, я решила отвлечься первым попавшимся способом, включив телевизор. Не вечно же мне смотреть на эти недовольные рожи вокруг. Мда. А раньше эти люди если не были по отношению ко мне радушны, то хотя бы так открыто не высказывали недовольство.

А с уходом Вахи атмосфера резко изменилась, и вышло так, что теперь я осталась одна на первом этаже, все будто бы расползлись прочь от меня. Бездумно клацая каналы и пытаясь успокоиться, мой взгляд вдруг зацепился за кричащий заголовок «Жена мэра застукала мужа с любовницей и покончила с собой».

Шок. Огромный молот словно грузно опустился по темечку и пригвоздил меня к полу. Я не сразу заметила, что не дышала, только в ужасе слушала страшную новость и понимала, что у меня закладывает уши, ощущалось лишь адское сердцебиение, стучащее по вискам с немыслимой силой. Журналист не жалел меня:

—Стало известно, что сегодня вечером команда мэра отдыхала в местном бильярд-клубе, куда и наведалась жена Белова. Неудобная сцена с любовницей расстроила встречу. После выяснений отношений, Азиза Белова сбежала от мужа и бросилась под машину прямо возле его офиса. Женщина погибла на месте от множественных переломов и повреждения внутренних органов. Водитель скрылся с места преступления. Если вам известна любая информация…

Потрясенная и словно прибитая, я сидела и продолжала смотреть в одну точку. Что? Боже мой. Она же нас застала. Я причина и следствие всему, я виновата в том, что случилось…Больше попыток успокоиться у меня не было, вместо этого я ощутила самую настоящую паническую атаку. Мокрыми пальцами вцепившись в диван, мне никак не удавалось сделать хотя бы вдох.

—Срочная информация. Машина сына мэра попала в аварию, информация о состоянии водителя на данный момент доподлинно неизвестно, парня извлекли из автомобиля и увезли на скорой.

Глаза наполнились слезами, я вцепилась в собственное горло, издавая не то писк, не то хрип. Саша, Господи, какой же ужас. Упав на колени, я резко ощутила весь спектр ужаса, и казалось, не только свой, но и Белова. Нет слов, что смогли бы сейчас описать весь этот кошмар, но я отчетливо понимала, что сыграла едва ли не ключевую роль в катастрофических событиях, что обернулись самым страшным в этом мире — потере близкого человека, еще и сын наверняка пострадал серьезно.

Что же мы наделали? Что же я допустила?

Господи, спаси и сохрани его и сына. Молитвы лились одна за другой, сидя на полу и заливаясь слезами, я все продолжала, потому иначе не смогла бы. Потому что у меня болело все внутри так сильно, словно это я попала под машину или я влетела на скорости куда-то.

Медленно поднявшись и слабо понимая, чем я могла бы помочь в данной ситуации, но намереваясь сделать это любой ценой, я двинулась к выходу.

Вот только сейчас Саша мог бы и не захотеть видеть меня, не после случившегося. Ноги моментально вросли в пол. Теперь было больно иначе. Глотая горькие слезы, я с ужасом осознала одну простую истину: я всегда буду напоминанием об этих событиях. Всегда.

БЕЛЫЙ

После решения некоторых офисных дел, не требующих отлагательств, я приехал в больницу, как и всегда, как происходило много-много раз подряд, понимая, что никак ситуацию таким поведением я не облегчу. Все это было ясно, но не приехать я не мог. А еще в голове все время стояла Маша, и то, как нехорошо закончилась наша встреча в бильярдной.

Я готов был посыпать голову пеплом, лишь бы все повернуть вспять и не коснуться ее, не заставлять девчонку купаться в моих пороках. Но решиться отправиться к ней сейчас я тоже не мог. И только спрашивал своих людей, как она. Я не мог увидеть в ее глазах ненависть к себе, только не в ее глазах. Она же была грустна и по большей части сидела в комнате, не выходя из нее. Что мне для нее сделать? Чтобы все исправить?

Я понимал, что это никакая не похоть, понимал, что вляпался по полной, но она в этом не виновата, она не заслуживала подобного отношения. А я оказался таким подонком, каких еще мир не видывал.

Дал зарок себе увидеться с ней в ближайшее время и сделать все, чтобы стереть этот эпизод из памяти.

Сегодня же в палате сидел Егор, лучший друг Руса, сидел бледный как стена и смотрел в одну точку. Я остановился возле огромного окна и просто смотрел. Сыну повезло с другом, вот сколько лет они дружили? Мне казалось, что вечность, и как ни вспомнить разговор с Русом, так в нем и проскакивал «Клык».

Вдруг Егор резко подскочил и повернулся ко мне.

—Он приоткрыл глаза! Он очнулся! — кричал паренек, когда я уже помчался за врачами. Собрали консилиум, начали изучать и огласили вердикт: Егору показалось, так бывает, спонтанное сокращение мышц, и никто на самом деле не очнулся.

Я был готов удушить этих тварей, просто за то, что они втаптывали в грязь любую мою надежду. В ту ночь я снова остался с сыном, как и все предыдущие, ничего не смогло бы изменить этот порядок действий. Так я чувствовал, что хотя бы что-то мог контролировать, мнимый контроль, конечно, но что поделать? По большей части я не спал, лишь всматривался в изможденное лицо Руса и без конца молился, простыми словами излагая одно единственное желание, за которое был готов отдать все.

Я связался со множеством клиник, и все говорили одно: пока что транспортировать нельзя. Время. Время. Время. Оно утекало сквозь пальцы как вода. Я не знал, что мне сделать еще, чтобы просто вернуть своего сына и поставить его на ноги в ближайшее время. Кому нужно было продать душу?

И вот около полуночи, когда мой сон был пограничным, схожим скорее на дрему, сквозь мутное сознание просочился настойчивый звук приборов. Я вскочил и стремглав врубил свет, чтобы увидеть взгляд собственного сына, наполненный болью и страданием. Рустам смотрел на меня и тихо шептал что-то неразборчивое.

—Рустам, сынок, — нежно коснувшись лица, я не никак не мог наглядеться. Он открыл глаза, он пришел в себя. Все внутри поднялось вверх и раздулось до невозможных размеров. А затем прозвучал протяжный стон.

—Отойди…от меня. Отойди…и никогда…не приходи больше.

Слова впивались в меня острыми иглами, но я лишь кивнул, ясно осознавая готовность к подобному исходу. На другой прием я и не рассчитывал, а потому, позвав врачей, мне пришлось выйти за дверь и смотреть на сына сквозь окно. Боль упорно разъедала тело, но я принимал ее с радостью. Если такова цена жизни, я приму и это.

Больше он не пустил меня в палату. Ни слова, ни полслова, последнее, что я услышал, было «не приходи больше». Бывают моменты, ломающие тебя вдоль и поперек, бывают такие, что полностью меняют тебя как человека. А бывают такие, что убивают, но при этом дают успокоение в какой-то степени. Легкость. Заслуженную.

Все верно, я не просил прощения, я просил жизни для сына. Это все, что мне было нужно, я это и получил. Спасибо, Господи.

В тот день я впервые в жизни пошел в церковь при больнице. Не зная и не понимая, как себя вести, я скромно встал у входа и положил все, что было в кармане, в корзину «На благоустройство храма». Так и простоял всю службу, считая единственно верным именно это в данный момент. Стоя там и слушая пение церковных хористов, в голове впервые образовалась пустота.

Целое ничего. Но впервые за очень долгое время мне стало легче. Даже если ты умер, надежда все равно остается?

ГЛАВА 26

МАША

Я встала у окна, держа в руках стакан с водой. Содержимое то и дело выплёскивалось на подоконник и на руки. Тремор никак не проходил, но я упорно старалась держать стакан, чья прохлада освежала и немного отвлекала от происходящего.

Сашу я почувствовала сразу, как только увидела свет фар во дворе. Черная массивная машина заехала через кованные ворота и остановилась. Охрана мигом высыпалась из смольного зверя, а затем вышел и мэр. Даже издалека было видно, что он словно стал новой версией себя. От него исходили волнами черные лучи чего-то едва читаемого, но, безусловно, пугающего, такого, что заставляло кровь стынуть в жилах. Он поднял голову и посмотрел в упор на меня, и мое тело словно током пронзило, оно превратилось в один большой оголенный нерв.

Отложив стакан в сторону, я буквально отскочила от окна, ощущая безумное сердцебиение, а затем в спину ударило нехорошее предчувствие, оно ползучей змеей разносилось по коже, оставляя липкий след ядовитого страха.

Пара минут, и Белов зашел в комнату, дверь грузно ударилась о стенку, издавая громкий звук. Мы молчали, оба явно испытывая что-то, что означало бы начало конца. Я жадно рассматривала изможденное лицо, усыпанное синяками и ссадинами. Небритое и сейчас напоминало лицо человека, давно пьющего и спускающего свою жизнь в унитаз, чем лицо выдающегося мэра.

Он медленно шел в мою сторону, и каждый его шаг равнялся очередной волне паники в моей душе. Она росла и росла, не оставляя мне ни малейшего выбора к спасению, только разве что захлебнуться в собственных чувствах.

Когда расстояние между нами было буквально пару сантиметров, он посмотрел на меня, и я отшатнулась, увидев в этом взгляде все самое страшное, что только можно представить в своей жизни.

—Больше всего в жизни я хотел жить, но не вышло. Сейчас я хочу прекратить портить людям их жизнь и будущее, и снова не выходит. Я хочу тебя так запредельно сильно, что никак не могу сломать себе руки, дабы не касаться тебя. Может меня просто надо убить и станет легче? Не знаю, — он коснулся моего подбородка и поднял голову так, чтобы я в полной мере увидела весь ужас. —Я хочу, чтобы ты исчезла, сбежала, растворилась, чтобы ты уехала так далеко, как только можешь. Беги, чтобы я тебя никогда не нашел тебя, исчезни. Сделай все, чтобы у меня не было ни единого шанса встретить тебя вновь. Я создал счет на твое имя, ты снимешь все и исчезнешь, у тебя будут все возможности в мире, а за отца можешь не переживать. Я сделаю все возможное и невозможное, он будет жив и здоров, а там заберешь его через кого бы то ни было туда, где будешь жить. Но ты никогда, — прошипел он, сталкиваясь лбом с моим, — никогда не должна возвращаться сюда. Никогда. Ни по какой гребанной причине, — тяжело выдохнув, он резко втянул носом воздух.

—Я…не понимаю, почему…Я просто не буду попадать вам на глаза, но тут мой город…

—Потому что я сломаю тебя как игрушку, и потому что я не смогу больше остановиться. Считай, что сегодня последний акционный день. На большее меня просто не хватит, резервов нет и не будет. Я присвою тебя против твоей воли и несмотря на запреты, я буду делать с тобой все то, о чем мечтает мое долбанное больное воображение, и мне больше не будет жаль, Ма-ша, — широкие ладони легли на мои щеки и несильно сжали, отчего губы выпятились вперед. Белов смотрел на них так, как смотрит оголодавший и страдающий от жажды путник на накрытый всякими яствами стол.

—Беги, Маша, беги отсюда! — он резко наклонился ниже и больно впился в мои губы, вынуждая испытывать то, чего я никак не могла понять. Боль с наслаждением, этот невозможный микс сносил голову сильнее, чем сносит голову наркоману очередная доза. Огонь расползался по горлу и сжимал словно в тисках.

Я начала стучать по груди, одновременно плача, ведь все это до чертиков меня пугало. Я чувствовала привкус горького алкоголя и выкуренных сигарет, что буквально припечатывали меня к полу.

Ногтями я впивалась в его кожу, стараясь оттолкнуть от себя, но становилось только хуже, он сильнее сжимал меня в объятиях и давил сверху весом. В какой-то момент слезы хлынули из глаз, и я закричала, замахнувшись и больно ударив мэра по лицу. Путы спали, он резко качнул головой, смотря исключительно в пол. По щеке разливалось бурое пятно, а моя рука уже начинала ныть.

—Кем вы себя возомнили? Кем?! Вершителем судеб, да?

Во мне кричал страх, а еще ужасное чувство несправедливости. Я топнула ногой, стирая слезы с щек. Мэр стоял, не двигаясь и не шевелясь. Словно статуя он был передо мной. Только жилка на луб пульсировала, да скулы ходили ходуном.

—Каких тебя, блять, еще доказательств надо? Что я должен сделать, чтобы ты поняла, что я чудовище? Чтобы ты поняла, что надо бежать как можно дальше? Мне тебя трахнуть, что ли, как шлюху какую? Что мне сделать, МАША?! — он кричал, пока я дрожала и плакала, медленно отступая от него, как отступают от человека, способного причинить боль. Физическую, моральную.

Паника сковала тело, и дрожащими руками я нащупывала стенку, чтобы двигаться ровно по ней, имея хоть какую-то стабильность рядом.

Белов смотрел на меня исподлобья, тяжело дыша, а я же двигалась так, чтобы видеть любое его движение, но при этом неумолимо приближалась к выходу. И как только обледеневшие пальцы коснулись дверной коробки, я развернулась и побежала, так быстро, как только могла.

Прямо у выхода меня перехватил Ваха, он закрыл мне рот рукой и затолкал в машину, всучив какой-то конверт.

—Отпустите меня, отпустите, — царапалась я, понимая, что эти больным людям ничего не стоит закрыть меня где-нибудь еще.

—Успокойся, дура. Твое дело сейчас просто уехать подальше. А деньги возьми, считай это компенсацией за причиненный ущерб, да и вообще…начни жить по-новому, ты этого точно заслужила, — спокойным голосом ответил он, а затем дал мне пакет с вещами. Там было все, что могло бы пригодиться в такую погоду, а еще исключительно мои вещи, документы.

—Я не хочу ничего брать…

—Придется, потому что мы едем на вокзал, сегодня ты уезжаешь из этого города и даже из региона, моя дорогая. В конверте вся информация. О ней знаю только я и теперь ты, так что можешь не переживать. Как приедешь, советую подумать над любой страной в теплых районах.

—Но мой папа…

—Я тебе его пришлю, когда он пройдет реабилитацию, а звонить — это пожалуйста, но с нового номера, малыш.

«Пришлю» звучало так, словно это не человек, а чемодан. У меня все конечности дрожали и зуб на зуб не попадал.

Я молча взяла пакет, сложила туда конверт, свыкаясь с мыслью, что лучше я буду далеко, но в безопасности, чем на таких качелях. Тогда я еще не осознавала, как глубоко я ошиблась, и какая расплата придет со временем за мое желание просто жить. Такое же желание, как было у человека, думать о котором теперь я себе запрещала.

БЕЛОВ

Много лет назад

Надя стояла ни жива, ни мертва. Бледная с глубокими синяками под глазами, в потухшем отражении которых я видел так много боли, что впору было бы и захлебнуться. На лице алел синяк. Она вскинула руку перед собой на мою попытку подойти и обнять.

—Саш, это наша последняя встреча, — проговорила слишком четко. Я бы даже сказал, обыденно.

Меня словно мешком пришибли сейчас. Отшатнувшись будто бы от удара, мне пришлось мотнуть головой и переспросить. Вдруг ослышался. Но внутри все перевернулось. Нет, я на это не согласен, никак вообще, мать вашу.

—Что? Надь, давай просто сбежим, плевать на всех и вся, мы просто сбежим вдвоем и будем жить так, как нам хочется. Только ты и я, — я медленно подошел к ней ближе, еще и еще, пока мы не поравнялись телами. —Я дам тебе все, все, что тебе будет нужно, обеспечу и защищу. Не надо будет больше скрываться, не надо больше придумывать что-то в оправдание. Только ты и я.

Внутренности жгло, а в кармане куртки укромно запряталась самая важная вещь в мире, она-то меня только и успокаивала сейчас. Я хотел иначе и в другой обстановке. Хотел красиво, но выйдет уже так, как есть.

—Выходи за меня, — я упал на колени и крепко обнял ее ноги одной рукой, второй доставая коробочку с кольцом. —Хочу, чтобы ты стала моей женой, родила мне детей, таких же красивых, как и ты, хочу, чтобы мы стали семьей и чтобы никогда, — я замер, набирая в грудь побольше воздуха, — никто и никогда не вставал межу нами.

Я стоял и сжимал коробочку с кольцом, а потом поднял голову и опешил, увидев в глазах Нади слезы, что лились бесконечным потоком. Она смотрела на меня и в то же время сквозь, стояла и дрожала как осиновый листочек, держащийся из последних сил на ветке под шквальным ветром.

Мы молчали, и в этом молчании был довольно красноречивый ответ. Надя прикрыла рот рукой и отрицательно замахала головой. А потом и вовсе отвела взгляд, после чего я услышал самые страшные слова.

—Нет, Саша, я не могу. Потому что я не люблю тебя. Я правда думала, что это любовь, но это не то, совсем не то. И я хочу создать настоящую семью, мне нравится жених, которого мне приготовил отец. Он умен и красив, сказочно богат и с ним у нас будет все по-настоящему. Я не хочу нечестивую семью, и так в грязи по шею, мне не отмолить все грехи…Прошу тебя, не позволь моей душе сгореть в огне, оставь меня, просто оставь. Ты ведь совсем не готов к тому, к чему готова я, Саш. Ты другой. Тебе важнее спорт и веселье, а я другая…Я никогда не смогла бы стать для тебя всем, а для него я уже все.

Сцепив зубы, я поднялся, не сразу понимая, что происходит.

Все слышал, но не слушал до конца, не мог осознать весь спектр боли, что обрушилась на меня. Это же шутка, правда? Просто шутка?

—Хуевая у тебя шутка, Надь.

—Не ругайся, — с укором прошептала она без тени улыбки на лице. — Я все сказала.

Внутри разгорался огонь, я резко вскинул руку с кольцом и ударил ею по стене, прямо рядом с Надей, которая при этом даже не шелохнулась.

—Так ты просто сдалась? Просто согласилась с тем, что приказал отец? Как послушная собачонка, да? Думаешь, я поверил тебе? Что ты творишь? Что? —я схватил ее и начал трусить как тряпичную куклу в надежде, что весь бред таким образом выветрится из головы, но она смотрела на меня пустым взглядом и молчала.

Осознание потери пришло ко мне не сразу, но когда первые волны окатили тело, я не знал, куда себя деть. Она стала первой девушкой, которую я полюбил. И нет, я не был девственником, у меня хватало тех, с кем можно было провести ночь, но Надя стала моей точкой невозврата. После чего я видел только ее, дышал только ею и готов был целовать землю, по которой она ходила.

—Я не люблю тебя, Саша, это все было дуновение злых духов. Просто похоть, которую умело замаскировали под чувства. Саша. Забудь меня. Я не люблю и не любила тебя.

Снова получив удар под дых, я отшатнулся, и в этот самый момент Надя вырвалась из моих рук. Навсегда вырвалась. Мы и правда больше не виделись, потому что она вышла замуж за того, кого ей уготовил отец. Я же пошел своей дорогой по пути к самоуничтожению, и этот путь был усеян битым стеклом, по которому я танцевал, оставляя позади океаны крови.

А дальше случилось все то, что и должно было бы случиться с человеком, не привыкшим держать все под контролем. С человеком, пустившим чувств на самотёк и позволившим жить не головой, а сердцем.

Это был жестокий урок, но, несомненно, необходимый, он во многом повлиял на то, кем я стал. Дал опору, пусть сначала и сбил с ног. Очень много с того момента прекратило нести важность, очень многое, наоборот же, стало самым главным. Жизнь обернулась неожиданным витком, ударила по роже с разбегу бетонной плитой и пригвоздила к земле, вверив в руки жизнь еще нерожденного человека. Моего сына.

И ради него я был готов на все. Именно ради него моя жизнь обрела вполне себе реальный смысл.

РАЗДЕЛ 2

ГЛАВА 1

Маша

Прошло так много времени, что даже страшно представлять, но я толком так и не смогла прийти в себя. В кошмарах меня преследовали жуткие картинки пережитого, причем такие, словно я непосредственно присутствовала в момент аварии. Сейчас я сидела за столом заурядной кафешки и держала в руках телефон, листая новости. Мой палец замер над одной из них, и тело сковала боль. Потому что все это время я лишь дважды осознанно искала новости о нем, чтобы узнать, как его сын. Не больше.

Я солгала бы, если бы сказала, что не думала о нем вовсе. Нет. Каждый день, изо дня в день мою голову не покидали мысли о Саше, я даже оправдывала его, но отвращение к себе при этом не ушло. Оно теплилось в душе и подкидывало дров в воспоминания о нашем последнем разговоре. Об ужасе, что я испытала в тот вечер, и в последующие.

Действительно ли я боялась Белова? Нет. Я просто понимала, что нам с ним вместе не быть. Возможно, потому что теперь нас связывали только печальные события, а, возможно, потому что он сам отказался от меня, может еще и потому, что мы люди из разных миров, а его зависимость от меня приобрела оттенок болезни. Как и моя зависимость им.

Но сердцу не прикажешь не болеть по щелчку, не укажешь мыслям изменить поворот. Не выйдет, и приходилось иметь дело с тем, что есть, осознанно выталкивая себя из момента, когда в Белова я погружалась слишком глубоко.

А еще я всерьез думала о том, что он сказал мне бежать …иначе сломает. Он не соврал, в нашей истории кто-то кого-то все равно разломал бы, уничтожил. Не так, как вышло с его женой, конечно, но никто не говорит о смерти, когда речь заходит о том, чтобы сломать жизнь.

—Маш, у нас еще пара, ты идешь? — послышался голос со спины, и я дернулась, как от удара. Резко вскинув голову, глаза напоролись на Аню, однокурсницу. —Ты в порядке? — переспросила она, недоверчиво поглядывая на мой телефон, который я моментально перевернула экраном вниз.

—А?

—Так ты идешь, или как? — переспросила девушка хмурясь. Я нервно улыбнулась, заправляя прядь волос за ухо и кивнула.

—Сейчас иду.

Она ушла, а я медленно перевернула экран, чтобы рассмотреть детальнее лицо человека, от которого бежала как от чумы. Пальцы осторожно коснулись лица, слегка увеличили картинку. В камеру мэр, конечно же, не смотрел, но даже так было видно, что время не прошло для него незаметно, нет, оно оставило шрамы.

Жизнь вообще имела свойства прокапывать на лице борозды, эдакие линии жизни, то есть пережитого.

Говоря о моей жизни, отец со мной не жил, он не захотел и, конечно, ему далеко до полного выздоровления, и даже после пересадки, что случилось исключительно благодаря мэру, он еще долгое время будет принимать поддерживающие препараты. В нашей жизни закончилась череда потерь, и началась другая новая жизнь. Мы созванивались, и к слову сказать, номер я так и не поменяла. Что сказать…ведь даже если бы я реально покинула страну, сменила имя и так далее, при большом желании такой человек, как Белов, нашел бы меня с легкостью. Тут не нужно иметь особых навыков, разумеется, достаточно быть человеком у власти.

Помощь Белова в личных вопросах сошла на нет. Мы зажили самостоятельно, но с теми деньгами, что он мне когда-то дал, можно было жить несколько жизней без ущерба для собственного комфорта. Но я взяла со счета ровно столько, сколько понадобилось бы для жизни в новом городе без работы на первое время, а дальше я устроилась секретарем в компанию по производству игрушек.

Идею с тем, чтобы стать врачом, я отложила в долгий ящик, слишком много событий повлияло на это, а еще мое пошатнувшееся здоровье. Я больше не могла работать на износ, но и брать деньги у Белова было для меня неправильным шагом. И так я свыклась с тем, что довольно просто поступила на экономический, еще и на бюджет. Да, я знаю, что это очень оригинально, но без образования мне дальше было нельзя, а в мед поступить — надо было освободить все свое время для подготовки, а значит, еще не работать.

Такой вариант мне не подходил. Возможно, иногда то, что мы хотим заполучить, совсем не то, что нам нужно. Теперь я смотрела на это так, и мне кажется, имела право.

Учеба давалась легко, я влилась в коллектив и стала более социальной. Не сразу, конечно, но в целом жизнь заиграла другими красками.

После пар я отправилась в общежитие, набирая попутно отца.

—Как ты, доченька? — наш разговор начинался всегда одинаково.

—Пап, все хорошо, ты как? — улыбнувшись, прошептала я, заходя в комнату.

Повисло молчание, а затем послышался тяжелый вздох.

—Может ты приедешь? Столько времени прошло…

—Па, давай лучше ты ко мне.

—У матери скоро годовщина, я думал, что мы вместе сходим на могилу, мне это важно особенно сейчас, потому что я чувствую…

Опять молчание. Я нахмурилась и перевернула листок календаря. Ненавистный месяц.

—Что ты чувствуешь?

—Просто хочу увидеть тебя, милая, но сил ехать нет, не то здоровье.

От сказанного у меня в горле образовался комок. Да что ж это такое?

—Пап, если тебя что-то беспокоит, ты должен идти в больницу! Это не шутки. И я же спрашивала тебя, почему ты смолчал?

—Меня ничего не беспокоит, успокойся! Я просто хочу увидеть дочь, и хочу помянуть твою маму, вдвоем. Не больше и не меньше.

Тяжело выпустив воздух, я уперлась в оконное стекло, наблюдая за тем, как образовывается пар от моего дыхания. А затем как исчезает.

—Пап, ты ведь понимаешь, что…

Да, я не рассказала ему деталей, но намекнула, в чем состояло дело. На удивление, отец больше ничего не спрашивал и не обиделся, что я сообщила ему об отъезде по телефону.

—Я думаю, что он давно уже о тебе забыл, дочь. И я думаю, что исходя из последних скандалов, он наверняка успел переключить внимание на других красивых и молодых, и это сказано не в обиду тебе. То с одной куролесит моделью, то с другой…Так что дальнейшие побеги считаю глупостью.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍Внутри навязчиво царапалась обида, а еще ревность пропускала первые росточки.

Ну не думала же ты, что он до конца своей жизни будет держать целибат?

С чего вдруг? Прикрыв глаза, я жадно втянула ртом воздух и медленно выдохнула, сосчитав при этом до пяти.

И правда, не такая я уже великая ценность, чтобы прятаться от того, кто и не думал меня искать. Вот только почему от простого осознания этого факта на душе так мерзко и противно?

И ведь все правильно. Он оставил меня в покое, как я этого и хотела. И лучше поздно, чем совсем никогда.

Физический голод он видел во мне, но утолил его с другими, правильно. Это хорошо.

ГЛАВА 2

БЕЛОВ

Сидя в своем кресле, я смотрел прямо перед собой. Туда, где обычно сидел Ваха. Без него оказалось все сложнее вести дела, но так было правильно. Такие вещи не прощают. На смену ему пришел другой человек, и теперь я выучился не доверять никому. Даже собственному Я.

*******************

—Ты потрещать хотел, Белый?

Бывший друг уселся в кресло с бокалом виски в руках. Хотел, верно. В последний раз. Почему бы и не поговорить с человеком, которого я очень долгое время считал лучшим другом?

—Как жизнь, Ваха?

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как все случилось, и я все думал, гадал, складывал два и два. И наконец-то картинка сложилась четко, я аж рассмеялся от собственной глупости, когда все понял наверняка. Иногда для умного человека кто-то слишком слеп в конкретном случае, но даже это мне удалось списать на нахлынувшие события. В иных обстоятельствах я был бы с холодной головой, впрочем, как и всегда. Но весь негатив наложился пеленой слепоты на мои глаза, сделал меня глупее на какое-то период времени.

—Нормально, Белый, а что? — он недоуменно приподнял бровь. —Сейчас, когда крестника на ноги поставили, вообще изумительно. Как иначе? По чуток будем в себя приходить. Новые дела творить и вытворять.

По напряженной мышце лба можно было понять многое. Например, то, как он сейчас волновался, хоть и пытался это скрыть. Сжатые в кулаки руки, сложенные крестом на груди, красноречиво говорили о закрытости. Ему было некомфортно, а еще он был готов лгать. Зачем? Лгать лучшему другу?

—Да я вот думаю, как так вышло, что мой лучший друг меня предал?

Я провел пальцем по кромке стакана с пойлом, не всматриваясь в Ваху. Что надо я уже увидел. Даже не глядя на него, я чувствовал вибрации паники.

—Белый, ты че упал с дуба? — он резко вскочил с места и уперся руками в стол, всматриваясь в меня скорее напряженно, чем злобно. —Я за тебя жизнь готов отдать. И много раз рисковал собой ради твоих дел! Подставлялся!

Не спорю. Мы реально прошли все, теперь проходили и предательство.

Осознание вины уже витало в воздухе. Он все понимал, как и я. Не дурак. Как и я.

—Не спорю, но как так вышло, что Маша в тот вечер оказалась в бильярдном клубе? Как вышло так, что Азиза знала об этом? Ведь все организовывал ты, и о Маше, по сути, знал тоже только ты. Ты занимался подбором персонала, ты всех проверял, чтобы чужие вдруг не оказались там. Все же было под контролем?

Ваха скривился, а затем печально ухмыльнулся. Атмосфера в кабинете сгущалась, но итог всего знал только я один.

—Сколько лет ты меня знаешь? — грубо прозвучало в ответ. А затем воспаленный взгляд остервенело впился в мое лицо.

Всю жизнь я знал его, с самого юного возраста. И он точно так же знал, что я не прощал, если за моей спиной имеют какие-то дела против меня. А это я расценивал как предательство.

—Двадцать лет. Знаю. Считал тебя другом. Но сейчас понимаю, что назвать тебя другом больше не могу. Предательств я не прощаю, так что наши с тобой пути расходятся с сегодняшнего дня.

Графин, стоящий на столе, резко упал на пол и разлетелся на мельчайшие осколки. Ваха направил на меня злейший взгляд и выплюнул:

—Ради какой-то девки ты готов все перечеркнуть?! Да? Вот так легко? Ты спятил, Белый, и это только лишний раз доказывает, что мои действия тогда были направлены в нужное русло. Трахнул бы ее и забыл. Закрыл бы свой ебучий гештальт! К появлению Азизы я не имею никакого отношения, она просто имела представления о том, как мы проводим такие мероприятия и пришла, никто тут не виноват. Вообще, блять, никто не виноват. Не зашла бы она, ты бы уже на следующий день забыл о своей писючке.

Я глубоко вдохнул и сжал руки в кулаки. Теперь надо было быть спокойным, сохранять разум, здравый рассудок.

—Я перечеркнул все не ради кого-то, а потому что ты пошел в обход и сделал так, как я не просил, видя мое состояние. Ты меня предал, Вах, а я чуть не сломал жизнь человеку. Кто кто, а ты должен был понять, что здесь не просто трах, — я посмотрел ему в глаза открыто, сказал все как на духу. —Ты не имел права вмешивать ее. И я все сказал. Я не могу доверять человеку, который однажды переступил через меня.

—Ты с ума сошел!

Я отвел взгляд и уверенно заявил:

—У тебя будут хорошие выплаты.

—Да завали…как будто ты не знаешь, что мне деньги не нужны. Но ты совершаешь ошибку. Особенно сейчас, когда ситуация нестабильная. Ты ходишь по лезвию ножа, — он пригрозил мне пальцем, не прекращая зрительного контакта.

—Если бы на месте Маши была твоя дочь, что тогда? — я рубил, это изначально неправильное сравнение, но Ваха понял, сжав челюсть так, что я буквально слышал хруст костей.

—Не смей, моя дочь…

—Неприкосновенна. Маша тоже неприкосновенна…друг, — последнее слово поставило точку в наших отношениях.

**************

Кракен без стука зашел в кабинет, за ним двое…из ларца, одинаковых с лица. Историю первого я знал хорошо, второй по рекомендации.

—Белый. Я привел. Как и договаривались.

Да, мы договаривались, что мне нужны новые люди, и это совсем не значило, что старых я вышвыркнул. Нет, просто многие ушли вслед за Вахой, и я их не винил. В наших делах нужно было выбирать тех, с кем хочешь работать, ведь от этого зависел успех выполнения поставленной задачи, а с Кракеном договориться выходило не у всех.

«Ты поставил главным головореза» однажды заявил мне Ваха, когда мы столкнулись в клубе Порока. И не соврал, конечно, чего стоило хотя бы то самое задание, что было поставлено перед ним до трагедии. Инфу выбили, всех зачистили, но какой ценой?

Ценой жизни. Всех. Жестокая расправа.

Ваха, безусловно, был прав, зато Кракен имел принципы, которые мне нужны были на тот момент.

—Женя, — первым представился уже знакомый мне. Я кивнул.

—Саша, — представился второй.

«Тезка» пронеслось у меня в голове. И даже взгляд похож, такой же наглый, как был у меня в молодости.

—Женя, останься, остальные свободны.

Я откатился назад, медленно встав с кресла. В голову вновь словно влетела пуля. Подойдя к окну и таким образом найдя опору, я прошептал:

—Ты не смотришься на пятнадцать, и не смотришься на убийцу.

Кракен умел подбирать персонал, нечего сказать. Но я тоже мог отказать, однако же дал парню шанс. Все мы его заслуживали все-таки.

—В моей семье все были крупные, так что это генетика. Любого человека можно довести до убийства, тут встает только вопрос времени, — ответил не по годам умный малец.

—Хорошо, Жека, помни, кто вытянул тебя из ада. Теперь я жду от тебя преданности. Только ее, а это, как показывает практика, слишком дорогостоящий товар нынче.

—Я умею быть благодарным, Александр Павлович, вы во мне не разочаруетесь.

—Словам я тоже теперь не верю. Человека судят по поступкам.

ГЛАВА 3

МАША

Я приехала домой, отпросившись с работы на неделю, и мир от этого не перевернулся, даже больше — ни в первый день, ни во второй ко мне никто не заявился и не пригрозил пальцем за то, что я ослушалась. Конечно, я не побежала в офис к мэру и не прокричала, что вот она я. Но и осторожничать не стала, словом, я вела себя как обычный человек и не зацикливалась на прошлом несмотря на то, что внутри рана не заживала.

Сейчас я стала еще ближе к новостям о Беловом, чем когда-либо, потому что куда бы я ни глянула, всюду были билборды с его лицом, рекламные баннеры на остановках, благодарственные таблички. Казалось, мэр решил поучаствовать в жизни города максимально и приложить руку буквально ко всему.

С досадой сцепив зубы, я переводила медленно мажущий по лицу Белова взгляд в сторону, словно эта картинка больше не имела для меня важности. Но мысленно впитывала каждый сантиметр злосчастной рекламы. Сошла с ума? Вполне возможно.

Возвращаться насовсем я не планировала, на новом месте все сложилось слишком хорошо, чтобы все рвать и начинать сначала. Да и учебу оставлять было неправильно, не тогда, когда ты учишься на бюджете. Даже недельное отсутствие меня смущало в некотором роде.

Мы с отцом помянули мать. Это случилось тихо и спокойно, принесли на могилу ее любимые цветы, а после провели день вместе. Некоторые вещи давались мне тяжело даже спустя столько времени. Мне казалось, каждая такая дата становилась еще одним маленьким рубцом на сердце. Самое грустное, что спустя несколько лет после смерти мамы в мире появилась новая методика лечения такого вид рака. Но что там…Мы узнали слишком поздно, вернее, мама захотела, чтобы мы узнали поздно. Папа же винил непременно только себя, считая, что ему было под силу ее спасти, но он не смог.

Никто не смог бы. Время сыграло против нас.

Оступившись, я практически приземлилась на асфальт, когда кто-то подхватил меня и довольно настойчиво прижал к себе.

Аж дыхание перехватило, и резко развернувшись, я столкнулась взглядом…с Ваней.

—Привет, потеряшка, — он первый потянулся ко мне с объятиями, а мне стало еще больше не по себе, ведь как только я уехала, мы с парнем общались довольно редко, и обычно эти разговоры не клеились.

А на все вопросы, почему я так резко уехала, и это при том, что до этого я кормила его абсолютной ложью насчёт новой работы-командировки, я говорила опять же: «так сложились обстоятельства, предложили работу, все случалось спонтанно, извини». Ну не говорить же, что я сначала жила у мэра, а потом нас застала его жена, после чего мне дали денег и сказали бежать? Это на голову не налезло бы.

Конечно, мне было тяжело, что все так случилось, но и вываливать все это на Ваню было неправильно. Создавать ему проблем не хотелось, а он, узнай все подробности, точно пошел бы восстанавливать справедливость. Кому нужна справедливость в современных реалиях?

—Вань, — я обнимала парня двумя руками так крепко, как только могла.

Он совершенно не изменился, такой же улыбчивый, такой же открытый. В отличие от меня. Казалось, что я стала абсолютно другим человеком. И лучшего друга я потеряла, хотя получилось так, что потерял он.

—И не сказала, что приезжаешь, не стыдно, а? Всеее я тебя краду. Ты мне должна, — хрипло прошептал парень мне в ухо. Сильнее сжав, ему удалось выдавить из меня хриплый смех и хруст пары ребер. Шутка.

—Вань, да только вот приехала, и однозначно собиралась звонить тебе.

Я не соврала, встретиться и правда планировала, хотя бы просто потому, что скучала. Ваня кивнул и потерся о мою щеку. Вышло даже слишком не по-дружески, и я машинально отпрянула, и это не осталось незамеченным.

—Ты куда сейчас?

—Да домой собиралась, прикупила лекарств отцу и все.

Ваня перехватил меня за руку и осмотрел с ног до головы. В его внимательном взгляде читалась нежность, и я впервые увидела это явно. Может раньше я просто меньше внимания уделяла этому? Или у меня теперь есть, с чем сравнить? А может я просто давно не видела Ваню и отвыкла от него, и он всегда смотрел на меня именно так? По спине вдруг прошелся холодок, неприятный такой.

Подобное озарение неплохо приложилось по затылку.

—Тогда пойдем посидим где-то, я на машине, —Ваня потащил меня за руку к своему зверю, как я его называла, потому что это скорее танк, чем машина. —А ты пока мне расскажешь, что нового приключилось у тебя.

—Да что у меня нового? Ничего, чего бы ты не знал.

—Ну мало ли, мы в последнее время немного отдалились. Ты с концами вернулась? — Ваня открыл мне дверь, и пока я садилась, снова одарил улыбкой.

Дверь плавно захлопнулась, спустя несколько мгновений мой друг уже садился на водительское сидение, и мы двинулись в путь.

Говорить о том, что это поездка на несколько дней? Какая будет реакция? Расстроится?

—Нет, на пару дней, — после этих слов улыбка с лица Вани стерлась. Словно по щелчку исчезла. Он явно был расстроен, и скрыть этого не смог, а мое сердце уже не было на месте, потому что некоторые догадки на ум приходили.

—Понятно, ну тогда надо наверстать. Понравилась столица?

Я потерла запястье и затаила дыхание. Мне не понравилось бы нигде, кроме родного города.

—Нормально, Вань, ты лучше скажи, как твои дела?

—Мои как? Ну учусь, работаю, сейчас серьезно с криптой махаюсь, планирую выйти на новый уровень заработка.

—Ты молодец, очень тобой горжусь.

Мы подъехали к помпезному заведению в нашем скромном городе, и я мысленно чертыхнулась.

—Вань, может давай что попроще? — я скептически приподняла бровь, осматривая недешевое кафе. Хотя я не смогла бы назвать это кафе, рестораном вполне.

—Я угощаю, сказал же, а мне для тебя ничего не жалко.

Оказавшись на улице, Ваня привычно взял меня за руку, так мы и зашли в заведение. Он осторожно перебирал мои пальцы своими, не выпуская ладонь из рук. А потом и вовсе обнял снова, прошептав:

—Соскучился жутко.

Мой взгляд совершенно случайно упал на столик, стоящий в самом углу заведения. Сердце остановилось, а когда глаза доползли до лица того, кто смотрел на меня не моргая, на мгновение показалось, что земля под ногами разверзлась. И пусть мы были друг от друга на большом расстоянии, я все равно отчетливо видела в его глазах рьяную злобу, чьи огненные волны уже касались моего тела.

ГЛАВА 4

БЕЛОВ

Я запрещал себе узнавать о ней. Просто стопорил каждый раз, когда возникала такая мысль. А она возникала часто. Мне снились однотипные сны, в которых непременно была она. Сложнее всего было заставить себя не думать, ведь любые попытки все равно сводились на «нет». В какой-то момент я перестал даже мысленно назвать ее по имени. Еще одна ступенька к отрицанию своих чувств. В том, что я испытывал к ней эти больные чувства, я больше не сомневался, но теперь-то хоть понимал, как с этим бороться. Не отрицанием, не упоением с другими, а просто проживанием.

Есть несколько ступеней принятия, но я застрял на одном из них, не в силах ступить дальше. Но тем не менее…и поменялось многое, если не все. Мне даже казалось, что я стал совсем другим человеком. Более отходчивым, больше с матерью теперь общался, конечно, не так, как когда-то, но все равно. Захаживал, сидел с полчаса. Теперь наше общение не сводилось к простому переводу средств.

На днях ее забрали на скорой, и в больнице у нас состоялся непростой разговор. До боли непростой.

—Саша, я понимаю, что ты не можешь нас с отцом простить. Поверь мне, я тоже не могу себе простить, что тогда поддержала отца. Может если бы мы не настояли, не заставили, а приняли твою сторону, все иначе бы сложилось, — морщинистая рука крепко сжала мою, я в ответ ее уже нежнее. —Ты мой единственный сын, я должна была видеть твое состояние, я должна была…

—Мам, — прошептал я, впервые за долгое время назвав ее именно так. Она вздрогнула и посмотрела на меня заплаканными глазами. И это было больно, потому что я не хотел, чтобы она плакала. —Не надо об этом думать. Мы прошли это все, я не злюсь и не держу обиду.

Я все равно бы женился на Азизе. Все равно бы выбрал сына, уж кем-кем, а ним рисковать я бы не стал. Возможно, не появись в моей жизни молоденькая девушка с темными волнистыми волосами, я бы так и был слеп в отношении своего будущего, возможно, так и не стал бы что-то менять. Просто не видел бы причины. Зачем? Меня в какой-то степени не то чтобы все устраивало, но все текло так, как текло. Да, было тяжело, но ко всему можно привыкнуть.

Сложилось так, что ровно после свадьбы с Азизой у нас с родителями стали прохладные отношения. Нет, мы не грызлись в общем понимании, но и не были так близки, как раньше. По-своему, мне казалось, что это была цена за повиновение. И мое непрощение в очевидном понимании.

—Саш, я думала, что не переживу ту ситуацию. Пообещай мне, что ты решишь вопрос с сыном, так быть не должно. Вы единственные близкие люди, вы должны быть вместе.

Мы не говорили «авария», но все понимали под «той ситуацией». Мать тогда слегла с инфарктом, очередной удар, который принял на себя Ваха. Я был не в том состоянии, за что не горжусь собой. Несмотря на немолодые годы, она довольно быстро оправилась.

А Рустам же, как только пришел в себя, поскорее решил уехать. Я в этом его не винил, каждому нужно время, чтобы принять некоторые вещи. Или время, чтобы отрицать их.

—Он взрослый мальчик, он поступил в заграничный университет. Это было его решение, и кто я такой, чтобы его оспаривать?

—Ты понимаешь, о чем я, сын. Давай, чтобы все решилось до того, когда меня не станет.

Маленькая иголка вонзилась мне в висок. Всегда так, когда я только думал заводиться.

—Ты собралась уехать в Италию искать себе молоденького ухажера?

—Шут, — добродушно прокомментировала мою шутку мама, а потом притянула мою руку к лицу и потерлась щекой.

—Не волнуйся, мы все равно придем к общему знаменателю, просто ему, как импульсивному парню, нужно время.

—А еще ему нужна правда, сын.

Ага, чтобы он не смог с нею жить? Иногда правда может быть слишком болезненная, и в данный момент жизни я не считал, что моему сыну она была уж так необходима. Если можно обойтись малой кровью.

—Кому нужна такая правда? И порочить имя матери я не стал бы никогда, так что правды ему не видать.

Тяжелое дыхание повисло в воздухе.

—Иначе он так и будет тебя ненавидеть всю свою жизнь, — прошептала мама, всматриваясь в мое лицо уставшим взглядом. —Найди правильные слова, чтобы и честь не запятнать, и правду сказать.

—Это мой сын, и он на девяноста процентов похож на меня, а это значит, что он все равно ко мне придет. Рано или поздно.

Теперь каждую пятницу я приходил к матери, а не в клуб. И моя жизнь приобрела совсем другой оттенок. Из черного в темно-серый.

А сейчас я сидел на самой бесполезной встрече в своей жизни, где мне пытались втюхать откровенную херню. Это было ожидаемо, ведь теперь я более осознанно подходил ко всему, с чем имел дело. Не каждый мог легко договориться через посредников. Совсем никто, скорее. Во всем я принимал личное участие, и если в этом не было резона для города, то сделки не подходили к логичному завершению.

Ситуацию не спасало даже то, что я сидел в своем любимом ресторане. Тут была по-домашнему вкусная еда, и кто бы что ни говорил, даже самые богатые люди приходили сюда за домашней атмосферой и пищей.

И все было более-менее терпимо, пока головная боль снова не сковала меня. Пока не выбила одним точечным ударом весь воздух из легких. И пока я не напоролся взглядом на обнимающуюся парочку.

Сначала у меня сжало виски, а когда парень прокрутил девушку, я ощутил прилив панического восторга, смешанного с отчаянной ревностью и желанием убивать. Маша стояла в объятиях парня прямо перед моими глазами, и теперь она смотрела на меня. В ее глазах — чистейший страх и паника, и уже были видно, как маленькие ручки пытались осторожно отодрать парня от себя. Но он тоже не промах. Не отпускал.

Не дурак.

Я бы тоже не отпустил. И не отпущу теперь.

Все выветрилось из головы. Все нерушимые запреты, все обещания и все желания не навредить. Я просил ее об одном: больше никогда не появляться. Возложил ответственность за собственную слабость на маленькую девочку. Собственноручно отправил куда подальше, вручив в ее руки множество билетов жизнь. Богатую. Без проблем. Без переживаний. Она могла стать кем-угодно в любой точке земного шара, но спустя столько времени я видел ее перед собой.

Живое олицетворение самого прекрасного в этом мире.

Моя зависимость.

В руках другого. Змеей ревность уже опоясывала меня до противного хрипа от недостатка воздуха. Он точно подходил ей больше, точно был в разы лучше

Она явно захотела довести меня, ведь она та, кто умело сломала каменную глыбу, находящуюся вместо сердца.

Стакан от напряжения выскользнул из рук и с грохотом упал на пол. Это привлекло внимание всех, сидящих за столами близ меня. Пытливость окружающих напрягала. Взгляд Маши плыл вслед за стаканом, а после резко поднялся к моим глазам.

Я дал тебе шанс, почему же ты нарочно выкинула его?

Маша же, увидев мою реакцию, потянула смазливого паренька за руку прочь из здания, но уже поздно принимать какие-либо шаги. Побледневшая, но такая же прекрасная, она пыталась сбежать. Не осознавая до конца, что теперь все. Я дал тебе шанс, теперь все. Я не смогу. Никак.

ГЛАВА 5

МАША

Я окаменела в руках Вани, и тут же постаралась совладать с собой и попытаться отодвинуться от друга. Это было не так уж и просто, если не сказать, что невозможно, потому что парень сжал меня в стальных объятиях. Все это время мои глаза неустанно следили за каждым движением Белова. За сжатыми губами и сдвинутыми темными бровями, олицетворяющими все самое свирепое в этом мире. Мне казалось, что любое движение Вани могло бы спровоцировать извержение вулкана, чья лава испепелит нас не оставив и следа.

Холод коснулся лопаток и плавно скатился в пятки.

—Вань, давай уйдем, — мертвецким голосом прошептала я, не сводя взгляда с мэра. Он также остервенело смотрел на меня. До пульсации в теле и мелких уколов иголками по коже. У меня дыхание перекрывало от всего происходящего.

—Что случилось? —быстро сосчитал мою реакцию друг и резко развернулся, чтобы столкнуться взглядом с мэром. Лобовое. Насмерть. Руки на талии медленно сжимаются в кулаки, а моя паника начинает скачкообразно расти с каждой долбанной секундой происходящей катастрофы. —Из-за него, да? Он тебя донимает? Ты поэтому уехала? Блять, я как чувствовал, что дело не в работе и сложной ситуации, так просто не бегут из города, бросая всех и вся. Не меняют жизнь за сутки.

Повернувшись ко мне лицом, Ваня зарылся в волосы у виска и прошептал тихо на ухо, от чего по коже пронеслась колонна муравьев.

—Что он сделал? Говори, и я решу этот вопрос, я не дам тебя в обиду, — голова медленно опустилась еще ниже, и со стороны могло бы показаться, что мы совсем не разговаривали.

—Ваня, я прошу тебя, давай просто уйдем, ладно? — насильно подняв голову, я столкнулась лбом с угловатым подбородком, а потом перехватила лицо парня окоченевшими ладошками. Мне проблемы ни к чему. И ему они не нужны. Зачем накалять?

Но вместо согласия Ваня совершил то, что выбило воздух из легких одним точечным ударом. Прямо в грудь. Он рывком нагнулся ко мне и впился в губы, несмотря на немой протест, несмотря на мои попытки прекратить это безумие. И дальше воронку уже было не остановить.