Глава 19

LE PRÉSENT

В САЛОНЕ СТОИТ УДУШАЮЩЕЕ молчание. Машина гонит по автостраде – мы уже давно выехали за пределы Парижа и мчим в неизвестном мне направлении.

– Какие вы неразговорчивые, – пыхтит Альбери, – хотите, поведаю вам кое-что интересное?

– Я весь внимание, – сквозь зубы выплевывает Огюст.

Коллекционер откидывается на спинку сиденья и начинает свой рассказ:

– Одной из самых главных проблем в фальсификации картины является кракелюр[27]. Понимаю, что вы знаете об этом больше меня, но благодаря вам я расширил свои знания… – Он улыбается своей отточенной до совершенства улыбкой. – Масляная живопись сохнет очень медленно. Для полного высыхания требуется по меньшей мере полвека. Только вдумайтесь: пятьдесят лет! Долго же придется ждать, чтобы продать фальшивку, да?

– Расскажи нам то, чего мы не знаем, – скучающим тоном бросает Огюст.

– Где твои манеры? – отчитывает его Альбери. – Просто поддерживай беседу, друг мой. Так вот, на чем я остановился? – Он щелкает пальцами. – Ах да, кракелюр! Все знают, что это естественный и обязательный процесс. Многие фальсификаторы пишут на очищенном от прежнего изображения холсте, тщательно сохраняя каждую трещинку первоначальной подмалевки. А для того чтобы добиться надлежащего затвердения красок, они используют особые масляные краски, которые в специальной печи при температуре 105 °C затвердевают через два часа настолько, что их не берет даже обычный растворитель. Да, Огюст?

Тот кивает и добавляет:

– Но и это еще не все… на протяжении веков на поверхности картины накапливается пыль, которая въедается в малейшие трещинки живописи, Альбери. Поэтому, после того как высохнет слой лака на картине, я в далеких восьмидесятых годах покрывал полотно тонким слоем китайской туши, – с умным видом говорит мой ментор. – Тушь просачивается в трещины, затем мне нужно лишь смыть остатки с помощью скипидара. Та, что осталась, и создает видимость въевшейся пыли.

– Да вы гений!

– Это весьма старый способ. Сейчас же нам на помощь пришли компьютерные технологии и специальные лаки. Все стало значительно проще.

– Мне любопытно… неужели воссоздавать старое тебе нравится гораздо больше, чем творить новое? – Альбери задумчиво постукивает по подбородку.

– Все дело в цене, – подмигивая ему, говорит Огюст.

Автомобиль резко сворачивает с главной дороги и мчит по узенькой улочке. За окном темно, судя по пейзажу, мы находимся среди лесов и полей. Скорее всего, наши тела закопают где-то здесь же.

– Мы почти на месте, – сообщает нам Альбери.

Машина останавливается перед высокими железными воротами, створки которых медленно открываются нам навстречу.

– Надеюсь, вам у меня понравится. Давно не встречал гостей, даже немного нервничаю, – ухмыляясь, с иронией произносит он.

Под шинами слышится хруст гравия, когда мы въезжаем на частную территорию. В окнах двухэтажного мануара[28] темно, лишь молочный свет луны освещает красивый особняк, вдоль кирпичного фасада которого тянется плющ, заползая на маленькие кованые балкончики.

– Беренис, Огюст, представляю вашему вниманию мое фамильное гнездышко! – провозглашает Альбери и выпархивает из машины.

Мы с Огюстом переглядываемся.

– На выход, – гремит шестерка коллекционера, дулом указывая на дверь. – Быстро.

Огюст первым выходит, а я сбрасываю невыносимые туфли и ступаю босыми ногами на камни.

– Этот дом построил еще мой прапрапрапрадед, – вводит нас в курс дела Альбери.

– Слишком много «пра», – ехидно замечает Огюст.

– Смейся, смейся, друг мой. Скоро будет не смешно, – понизив голос, предупреждает коллекционер и открывает перед нами массивные двойные двери. – Прошу! Чувствуйте себя как дома!

Мои босые ноги ступают на холодный мрамор. Тусклый свет освещает просторный холл и крутую лестницу, ведущую наверх.

– Я смотрю, ты не из болтливых, – сузив глаза, говорит мне Альбери. – Или же от страха язык прикусила? – самодовольно шутит он.

Я выпрямляю спину и бросаю на него снисходительный взгляд. Если уж умирать, то с достоинством.

– Мой язык все еще при мне, – ровным тоном произношу я.

– Это пока, – не раздумывая отвечает Альбери и смотрит на меня таким веселым взглядом, что мне становится не по себе. – Я бы хотел провести вам экскурсию! Но дом большой, это займет время, а терпения у меня мало. Предпочитаю сразу перейти к самому интересному.

– Да уж, не томи нас, – огрызается Огюст.

Коллекционер хохочет.

– Смотрю, тебе не терпится! Следуйте за мной, – командует он.

Мы следуем приказу, а за нами как тени следуют его люди. Я ощущаю их цепкие взгляды на себе и покрываюсь мурашками от осознания: один неверный шаг – и в меня полетит пуля. Альбери проводит нас в кабинет. Комната, отделанная в стиле ампир: жесткий, колючий декор, созданный Наполеоном и столь ценимый мужчинами за детали. Золотые сфинксы, щиты, мечи и копья, ликторские связки с топорами[29], шлемы и панцири. Стены затянуты ярким золотым шелком; в орнаментах доминируют наполеоновские пчелы. Стиль Бонапарта подходит Альбери. Подчеркивает его снобизм. Единственное, что не вписывается в роскошный интерьер, – так это огромное, на всю стену, полотно, на котором изображены старинные улочки Монпарнаса. Картина кричит о своем неуместном расположении.

– Нравится? – проследив за моим взглядом, спрашивает коллекционер.

– Она сюда не вписывается.

– Согласен, здесь раньше висел Жак-Луи Давид[30], но мне пришлось продать его, – признается он. – Мой отец вложил практически все наше состояние в инвестиционную компанию «Fairfield Sentry»[31]. С семидесятых годов компания обещала сорок шесть процентов годовых от игры на фондовом рынке. Отцу посоветовал эту фирму его лучший друг, который тоже вложился в нее. На самом деле это была обыкновенная финансовая пирамида. Он расплачивался со старыми клиентами теми финансовыми поступлениями, что приходили от новых инвесторов. И если бы не экономический кризис в восьмом году, когда очень многие потребовали вывести инвестиции, афера Мейдоффа – главы компании – существовала бы еще дольше. Но случилось непредвиденное, и мыльный пузырь лопнул. Моя семья потеряла практически все свое состояние, что стало причиной для насмешек со стороны таких, как мой горячо любимый друг Огюст. Уверен, ты находишь Мейдоффа невероятно занимательным, ведь он смог обвести вокруг пальца не одну богатую задницу.

Огюст глухо посмеивается:

– Ты прав, этот сукин сын – мой чертов герой.

Альбери скалится и открывает со скрипом ящик своего стола. Он делает это настолько спокойно и с такой доброй улыбкой на лице, что, когда в комнате раздается оглушительный выстрел, я не сразу понимаю, кто стрелял.

– Из-за таких тварей, как ты, моя семья обанкротилась! – кричит коллекционер, прожигая взглядом Огюста, на рубашке которого алеет кровавое пятно.

Я прикрываю рот рукой, стараясь подавить крик. Огюст бледнеет, а на старческом, покрытом морщинами лице мгновенно выступает пот.

– Ты подохнешь как собака, и я вышвырну твое тело на помойку, – зло шипит коллекционер.

– Нет-нет-нет! – кричу я и падаю со стула.

– Сидеть! – орет Альбери, но меня не остановить.

Я ползу к Огюсту и пытаюсь остановить кровотечение. Зажимаю рану дрожащими руками, а у самой из глаз градом льются слезы. Я ненавидела его всем сердцем. Презирала и мечтала, чтобы его не стало. Грезила о свободе. Но сейчас, когда вижу, как он задыхается, как у него изо рта вытекает кровь, что-то во мне ломается. Сердце трещит по швам: последние два года он был моей единственной семьей.

– Не уходи, – шепчу ему я сиплым от плача голосом, – пожалуйста, не оставляй меня.

– Мне очень жаль, Беренис… – хрипит он и заходится в кашле.

Мучительные вздохи застревают у него в горле, он, хватаясь за ворот рубашки, на последнем выдохе произносит:

– Я заслужил.

Его рука опадает, а взгляд становится стеклянным. Мои руки в его крови, железный запах заполняет ноздри.

– Отойди от него! – командует коллекционер. – Для него ты была рабыней! Золотой жилой, источником денег! Как можно быть такой идиоткой?!

Я резко разворачиваюсь к нему и злобно шепчу:

– Давай, пристрели и меня. Закончи весь этот цирк!

– А ты с характером! – весело восклицает Альбери. – Не так быстро, Беренис. Тебе еще предстоит потерпеть мою компанию.

Это сказано таким зловещим тоном, что я невольно отшатываюсь назад.

– Не смей ко мне прикасаться, – цежу я сквозь зубы.

– Как получится, – легкомысленно пожав плечами, отвечает он и, переводя взгляд на огромное полотно, произносит: – Значит, тебе не понравился Монпарнас?

Я отползаю в угол комнаты и молчу.

– Ответь, – тихо просит он.

Я упрямо сжимаю губы. Все тело колотит крупная дрожь. Не могу смотреть на него. Упираюсь взглядом в ладони, на которых горят разводы крови. Он резко швыряет над моей головой стакан со стола, тот разбивается, и осколки сыплются прямиком на меня, царапая кожу.

– Я задал вопрос, – цедит он, – и я хочу услышать ответ.

Я продолжаю молчать. Огюст… Все мысли заняты им. Коллекционер поднимается со стула и идет медленными, размеренными шагами в мою сторону. Встает передо мной и, одним рывком поднимая за волосы, тянет в сторону картины. Жгучая боль пронзает меня, я пытаюсь подняться, но не могу. Он слишком быстро идет, и мои ноги скользят по паркету. Я чувствую, как он вырывает у меня клочья волос, когда подносит мое лицо к картине.

– В далеком тысяча девятьсот десятом году артистическая жизнь переходит с Монмартра на Монпарнас. На целых тридцать лет именно этот район станет мировым художественным эпицентром. Из разных уголков мира люди приезжали в Париж с уверенностью, что именно здесь рождается искусство. Однако монпарнасовцу был необходим не только талант, но и способность вести совершенно особенную жизнь: жалкий сарай из досок был и мастерской, и ночлежкой, груда тряпок – кроватью. Впрочем, нищая богема мало находилась «дома», проводя почти все время в кафе. – Он вещает мне историю тоном профессора из университета. – Посмотри, Беренис. Весь Монпарнас расстилается перед тобой. Включи воображение, и на бульваре появляется прекрасный юноша, который при знакомстве сразу же назовет свою национальную принадлежность: «Модильяни, еврей». Как бы ты изобразила его? – Он с любопытством посматривает на меня. – Если бы я был художником… если бы обладал хоть толикой твоего таланта… я бы написал его невысокого роста, ослепительно красивым, с бездонными черными глазами и веселой улыбкой, сводившей с ума женщин, которые, флиртуя, зазывали его к себе в постель, выкрикивая: «Моди!» Он ушел молодым, получив после смерти признание. Знаешь, зачем здесь эта картина?

Он наконец отпускает мои волосы и начинает что-то нащупывать пальцами под рамой. Неожиданно до меня доносится щелчок, и картина отходит вперед.

– Когда пришлось платить по счетам, я спрятал все самое драгоценное. Я знал, что мои братья и сестры ради денег готовы распрощаться со всем, что собрали наши предки. Но не я. Я отдал им несколько малозначительных картин, но сохранил бриллианты.

Коллекционер отворяет нараспашку дверь. И моему взору открывается узенький мрачный коридор.

– Иди вперед, – командует он.

Я поднимаюсь с колен и ступаю на каменное холодное покрытие. Сзади он светит фонарем, освещая старинную постройку.

– Тайные проходы сохранились с эпохи правления Луи Пятнадцатого, – рассказывает он с гордостью.

В самом конце коридора виднеется деревянная плотная дверь. Я слышу звяканье ключей.

– Подвинься, – произносит он, и я смотрю, как большой длинный ключ входит, как нож в масло, в скважину.

Альбери тянет дверь на себя, и перед нами появляется небольшая квадратная комнатка. На стенах рядом с многочисленными картинами висят кандалы. Ни окон, ни других дверей. Повсюду серый камень.

– Здесь раньше была темница, – сообщает он, изучая выражение моего лица и ликуя от страха, который виден в моих глазах. – Проходи, я покажу тебе свою коллекцию.

Я нехотя делаю шаг вперед. Все внутри меня дрожит от страха. Альбери абсолютно непредсказуем.

– Узнаёшь? – спрашивает он и светит фонарем на гравюру, созданную мной. – Я отдал за нее сто пятьдесят тысяч евро этому прохвосту. – Коллекционер скалится. – Ты чертовски талантлива. Даже жаль, что ты повстречалась мне на пути. Ведь, определенно, тебе есть что нести в этот мир. Ты бы могла оставить свой след в истории. Но выбрала легкий путь. Выбрала деньги. – Он разочарованно поджимает губы.

– У меня не было выбора, – хрипло произношу я.

– Выбор есть всегда! – кричит он. – Но вы все такие жалкие. Вы не понимаете. Бог даровал тебе талант, а ты спустила его на помойку!

В приступе гнева он неожиданно бьет меня по лицу. Я падаю на пол от силы удара. Щека горит, боль пронзает весь череп.

– Видишь пустое место? – как ни в чем не бывало продолжает он и светит на кусок стены, на котором ничего не висит. – Это место было отведено для Моди. – Он мечтательно прикрывает глаза. – Я представлял, как прихожу сюда и любуюсь им. Наслаждаюсь женщиной с голубыми глазами. Модильяни как-то сказал: «Когда я узнáю твою душу, я нарисую твои глаза»! И он нарисовал… ты понимаешь, он смог вдохнуть душу в картину.

Альбери взбудоражен, его трясет.

– Но этот сукин сын слишком похож на своего покойного отчима. Он выкрал ее у меня из-под носа! – кричит он, и его голос эхом отскакивает от стен, усиливая звучание. – Тварь! Как он посмел!

Коллекционер подходит ко мне и смотрит на меня сверху вниз.

– Но судьба подарила мне тебя. – Он довольно усмехается. – Даже любопытно, как интересна жизнь. Ты та, кто подделал Моне, и та, что дорога де Лагасу.

– Как ты нашел меня? – дрожащим голосом задаю я вопрос, не дающий мне покоя.

– Это долгая, запутанная история. Вначале я даже не верил, что это правда ты. Но мой человек узнал тебя… ты припоминаешь, два года назад?

Я медленно киваю и тихонько отползаю от него. Нутром чувствую: для меня он приберег нечто похуже, чем пуля.

– Де Лагас забрал у меня мою женщину, а я заберу у него его… – И, словно в подтверждение моих мыслей, он заявляет: – Нет, я не убью тебя. Я только что придумал кое-что поинтереснее. Мой компаньон, может, будет и не рад этому, но планы же имеют свойство меняться. Как насчет того, чтобы отправлять Теодору кусочки тебя? Пальчик, ухо, язык. Будет собирать пазл, – говорит сумасшедший коллекционер с усмешкой.

Альбери садится передо мной на колени и поглаживает мою голову, в то время как я трясусь от страха.

– Прости, малышка, его убить я не могу. Уж очень влиятельный у этого ублюдка папаша, но так даже лучше. Пусть живет. Пусть мучается. Пусть найдет тебя растерзанной.