41. Эжени

Когда-то давно, еще не обретя магию летошки, я с любопытством смотрела, как летает мама, осторожно отрываясь от земли на высоту вдвое ниже высоты стула. Это и высотой-то назвать нельзя было, но мама каждый раз радовалась, что магия к ней иногда возвращалась. А я тихо недоумевала, почему столько счастья от малюсенького успеха.

Родители рассказывали мне историю Жилы ветров, которая проявлялась волнообразно, при этом могла, как  наделить людей магией полета, так и отобрать силу. Появляясь в пятнадцать лет, магия летошки могла исчезнуть и в тридцать, и в двадцать пять, и в восемнадцать. У мамы она исчезла с моим рождением, а у тетки через полгода после того, как появилась. Тетка рассказывала, что женщины в их роду очень быстро теряли магию полета, и у мамы она задержалась дольше, чем у всех.

А у меня сейчас был тот критический возраст, когда магия могла исчезнуть в любой момент, но я никогда не беспокоилась об этом до сегодняшнего дня, когда не смогла удержать перо. Мухе можно было выдать любую версию своих действий, но вот себя не обманешь – в какой-то момент я перестала чувствовать силу и испугалась. Испугалась так, что живот свело, а ужас выплеснулся в обвинения Леона. И сейчас я как никто понимаю маму, которую радовало любое незначительное проявление магии полета – раз обретя возможность летать, стремишься в небо ежесекундно, потому что ты им живешь, ты им дышишь.

– Ю-ху! Я снова летаю! А-а-ааа!

Кажется, я даже не поняла, что именно вернуло мне возможность летать: медитация, кристально чистый воздух этого места или магия, про которую говорят, что ее здесь нет. Магия была всюду, и именно вдыхая воздух с легким ароматом роз и жасмина, я ощутила, как она проникает в меня, наполняя собой, словно щекотными пузыриками.

Меня просто распирало от ощущения счастья, а ведь совсем чуть-чуть побыла без магии. Боюсь даже представить, какой злобной мегерой могу стать, исчезни моя магия совсем. Но долго печалиться я не могла, ведь я вновь летала, причем магию я ощущала совсем другую, необычную, непривычную, но при этом приятную и искристую, словно родную.

– Вот это я понимаю, подруга, счастье! – проржал над самым ухом пегас, появившийся в небе из какого-то пространственного окна, за которым была глубокая ночь, и стрекотали сверчки.

 – Муха, это какое-то чудо! – я повисла на шее конька, чмокнула его в морду между носом и глазами и полетела дальше наперегонки с ветром, слыша краем уха, как Муха принялся расспрашивать Леона.

– Давно это с ней?

– Полчаса…

– Странно, должно было пройти через пять минут, – Муха процокал копытами по мозаике ротонды, а я проскочила мимо, раздувая его крупные белые перья.

– Возможно, на людей это дольше действует… Муха, что с твоими крыльями?

Да что с его крыльями может быть? Широкие, в белых крупных перьях, самые большие – маховые, как и положено. Стоп! Какие еще маховые? У Мухи перья были все-все ровненькие, одинакового размера, а размах крыла…меньше раза в полтора, чем я только что наблюдала.

– Вот это да! – восхищенно пробормотала, опускаясь рядом с Леоном и Мухой на пол ротонды и рассматривая белые маховые перья и светло-коричневые кроющие. – Когда ты успел так отрастить крылья?!

– Да вот только что, – ответил Муха, с недоумением рассматривая свое крыло, словно оно чужое, – в Лурии я был еще с прежними крыльями, а когда открыл портал и вылетел, то и не посмотрел на них – наблюдать за твоими метаниями было гораздо интереснее.

– Ты доставил Рыжика в горы! – я не спрашивала, а констатировала факт. Я  обхватила пегаса за шею в порыве благодарности и снова чмокнула в нос, заметив между делом, как буквально на мгновение заискрились его белые маховые перья, а потом удлинились…немного, всего на четверть, но крылья сразу стали казаться больше, особенно когда Муха раскрыл их полностью и махнул, поднимая ветер.

– Осторожно, подруга, ты искришь и щекочешься! – Муха немного поежился, словно ему за шиворот налил холодной воды, хотя кони же не должны ощущать подобный контраст как мы, обычные люди.

– А у тебя крылья снова подросли! – я обернулась к Леону, чтобы он подтвердил мои наблюдения, и неожиданно столкнулась с каким-то напряженным темным взглядом, от которого самой становилось нервно и ныло под ложечкой. Что происходит?

– Действительно, Муха, только что твои крылья подросли, но это не так заметно на фоне того, какими они стали – они похожи на крылья взрослых пегасов, – Леон перестал на меня смотреть, и меня накрыло какое-то иррациональное разочарование.

Почему-то хотелось продлить ту пытку напряженным взглядом, чтобы продолжало сосать в желудке и нервно сводить пальцы на ногах. А следом нахлынуло отрицание – нет, не хочу так снова, потому что слишком нервно и непривычно.

– Но не это удивительно, друг, – Леон подошел к пегасу, приобнял его за шею, слегка потрепав по челке, а потом отпустил и снова посмотрел на меня своим внимательным напряженным взглядом. Захотелось икнуть и улететь на крышу ротонды, чтобы спрятаться от этого взгляда. Странно только, что улететь куда подальше желания не возникло. Странные ощущения, возможно, все дело в  том волшебном искристом воздухе, наполненном ароматом роз и жасмина.

– Что, что удивительно? – от нетерпения Муха стал перестукивать копытами по мозаике, а я ощутила такое же нетерпение, что и пегас.

– Ты подрос, Муха, смотри, твоя холка раньше была на этом уровне, – Леон ладонью показал уровень холки пегаса, которая еще час назад была у его бедра, и мне стало очевидно, что Леон прав – сейчас даже немного покатая спина конька была выше того уровня.

– Это значит, что он все же смог осчастливить кого-то? – уточнила я, вспоминая рассказ профессора про особенности роста пегасов.

– Это означает, что он точно реагирует на твое счастье, Эжени, ведь он подрос дважды, пока ты летала, фантанируя незамутненным счастьем.

Что? Мое счастье помогло Мухе?