Глава 11. Замедлиться

В тот день я впервые заметил, что наступило лето.

Календарь показывал август, будильник — четыре утра. Слишком рано для пробежки и слишком поздно, чтобы попытаться снова заснуть.

По дороге в офис я смотрел по сторонам, как школьник, который старается оттянуть время перед первым уроком. От дома до работы почти час на машине. Сорок минут, если измерять время именно в них. Или где-то сотня прохожих, тысяча акаций, высаженных вдоль улиц, миллион оттенков лета. Каждый из которых будто нападал на меня, заскакивал с разбега, разворачивался во всю свою малиновую, бирюзовую, янтарную ширь и расцветал. Желтое солнце, как платье у Тины. Голубое небо, цвета ее водолазки. Сочная и хрусткая трава, один в один зеленый сарафан.

Сорок минут до работы это очень, очень мало.

Миллион оттенков это целая жизнь.

Раньше, Барбара, я жил по часам и только в тот день впервые забыл, что значит время.

На свой этаж поднялся вместе с уборщицей. Она долго качала головой, пока я пытался объяснить, что сегодня совсем не обязательно мыть полы в моем кабинете. И завтра тоже. Полы подождут, а лето может закончиться.

Оказавшись наконец в одиночестве, открыл окно и впустил в свой офис еще пока прохладный, но уже очень сладкий августовский воздух. Он скользнул в комнату и мягкой волной накрыл меня с головой, даря забытое ощущение счастья. Дышать стало легче.

Следующий шаг сделал в состоянии эйфории — это лето полностью пьянило меня. Написал в цветочный магазин и заказал для Кристины огромный букет пионов. Такой бы я купил и Алевтине, если бы не было уверен, что, увидев пушистые как снег бутоны, глупышка не испугается и снова убежит от меня.

Маленькая наивная девочка. Моя Тина.

При мыслях о ней губы непроизвольно расползались в улыбке, и я даже не пытался хоть немного сдержать себя. К черту. Уже тогда, наедине с собой, я стал называть Тину своей, хотя это было немного преждевременно. И глупо.

На самом деле ничего не произошло. И небо не раскололось и океан не пролил свои воды куда-то вглубь Земли после того как я признался Алевтине в своих чувствах.

Она, все такая же серьезная, немного отрешенная, как Кай, которому попала льдинка в сердце, коснулась пальцами моей щеки, едва, совсем ненадолго задерживая руку на губах. Я не ощутил этого прикосновения, но почувствовал жар кожи, и ее аромат, который теперь стал моим.

— Андрей, отвезите меня домой, я очень устала.

Видишь, Барбара, она не сказала, что тоже любит меня, но и не сказала, что ненавидит. А значит, у меня были все шансы завоевать ее.

Я крутился на кресле и ждал, когда же придет раздастся шарканье двери. Предвестник ее шагов и кроткого «Доброе утро, я пришла».

Специально не смотрел на часы, потому что понял — дурацкие стрелки работают против меня и тормозят время. Оно, как капроновые колготки, растягивалось и становилось каким-то громоздким, почти бесконечным.

Вдруг раздался стук ее шагов. Я еле сдержался, чтобы не посмотреть на экран телефона, все внутри меня, все заводские воронцовские настройки кричали, что нужно узнать, который сейчас час. Отметить, опоздала она или пришла раньше, посчитать, сколько времени осталось для нас с ней. До того, когда офис как пчелы улей, наполнит суета шум, люди.

— Доброе утро, я пришла! — Она заглянула в кабинет, и показалось, что солнце в окне стало светить ярче. Только окно находилось слева от меня, а яркий, ослепительный золотой свет наполнял комнату с другой стороны. — Ой! Вы обычно приходите позже. Будильник сломался?

— Молчи, — перебил я ее. — Сегодня ни слова о времени, договорились?

Тина нервно сжала длинные ручки своей холщовой сумки и кивнула. Неуверенно, робко. Переведя взгляд на ее тонкие пальцы, я заметил, как они до белых костяшек впились в выбеленную бязь. И скрутили ручки. Будто выжимали мокрое белье на реке.

— Разве не эту сумку у тебя украли?

Она вздрогнула, но глаз на меня не подняла.

— Эту, но я сшила такую же. То есть, похожую. Я не очень хорошо шью, но такая модель совсем не сложная, даже простая, я и выкройку не брала, делала все на глаз.

Сумка выглядела большой и вместительной. Судя по топорщащимся углам ткани, в ней болтались папки, кошелек, книга, кнопочный телефон и емкость для обеда.

Но чего там точно не было, так это карманов, ни внешних ни потаенных, так что грабителям в следующий раз не понадобится вырывать ее у Тины. Достаточно вспороть дно или достать все нужное сверху. Это даже проще, ведь молнии там тоже не было, и только теперь я заметил трогательные, неровные строчки и маленькую вышивку на ткани. Три ромашки с листьями.

— Пойдем.

— Куда? — Не поняла Тина, но покорно вложила пальчики в протянутую ей ладонь.

— В магазин. За новой сумкой.

— Это лишнее.

— Не спорь. Тем более, что ограбили тебя по пути с работы, так что этот случай входит в твою страховку, и я обязан компенсировать потери.

— Правда, — она удивленно подняла глаза вверх и наконец посмотрела на меня. Такая красивая. Нежная. Моя девочка-лето.

Мне захотелось обнять ее, но пальцы застыли в нескольких сантиметрах от кожи, а потом безвольно опустились вниз. Главное не испугать. Не поторопиться.

Я натянул на лицо деловую улыбку, больше похожую на оскал.

— Нет. Не правда, но там за окном август, и если я не увижу сейчас, что происходит на улице, то все, второго шанса не будет. Я очень хочу гулять по Москве, есть что-то вредное и покупать шарики с гирляндой внутри, у тебя были такие?

— Никогда, — от восхищения Тина даже дышать перестала. Вдохнула, а как обратно — забыла. Так и стояла с широко открытым ртом и во все глаза смотрела на меня. Будто вместо головы у меня был тот чертов воздушный шар.

Его я купил ей в первую очередь. Она по-детски трогала прозрачный латекс, будто через него пыталась коснуться огоньков. Маленьких, желтых, как крошечные светлячки.

— Если бы я знал, что тебя это так обрадует, платил тебе премию воздушными шарами.

— А у меня была премия? — Увидев недоумение на моем лице, она заливисто рассмеялась. И когда я шагнул в ее сторону, обняла руками шар, будто боялась, что именно его я и хочу забрать.

Я не спешил. Остановился. Замер, чтобы не спугнуть свою маленькую птичку.

— А куда теперь? — Тина рассматривала прохожих с Арбата, таких же ярких, как цвета ее платьев и уважительно кивала головой. Я же наоборот — с ужасом ждал, какие еще безумные оттенки напялит на себя Скобеева после этой экскурсии в мир фриков. После того как мимо нас прошла бабушка во всех оттенках розового, решил — пора уводить свою принцессу из этой сказочной опушки. Куда-то в приличное место.

— А куда бы ты хотела, Алевтина?

Она привыкла к тому, что я звал ее иначе. И потому всякий раз вздрагивала при звуках полного имени, будто оно ей больше не принадлежало. Но только не в тот день.

Отведя руку с шаром в сторону — огоньки подло слепили ей глаза, Тина подняла упрямый подбородок и прохрипела голосом бывалой женщины:

— В луна-парк. — А увидев мое замешательство, добавила: — Кататься на каруселях и есть сладкую вату.

Мы так и не стали есть на улице. Я не разрешил. Повел ее на летнюю веранду, чтобы сидеть в широких разлапистых креслах и глазеть на прохожих. Хотелось до пьяна напиться этим августом, этим воздухом, и женщиной напротив меня.

Тина елозила в нетерпении. Или в ужасе. Я закрыл для нее меню, чтобы она не видела цен и выбрала действительно то, что хочет.

— Здесь очень дорого?

— Неприлично. Чтобы накормить здесь тебя придется брать кредит.

Кресло предупреждающе скрипнуло, а я поймал Тину когда она уже собралась встать и побежать куда-то в сторону киоска с пирожками.

— Давай по порядку. Что ты любишь?

Она обмерла и задумалась. Лоб хмурился, брови насуплены, а на лице самое серьезное выражение:

— Обычно я готовлю…

— Нет, ты не поняла. Что ты любишь? Больше всего? Чтобы ты ела на завтрак, обед и ужин, если бы в холодильнике были любые продукты.

Кажется, девчонка любила игры. Точнее загадки. Потому что сразу после этого вопроса глаза ее азартно сверкнули, а сама она подалась вперед, и, закрыв ладошками папку с меню, прошептала:

— Блины. С икрой! — И пока я не успел подумать, откуда аристократические замашки у такой скромницы, добавила: — Кабачковой.

Мой стон было слышно даже на Эвересте. Я был готов положить перед Тиной звезду с неба, а ей хотелось кабачков. Прекрасно понимал, откуда такие желания: семья Скобеевых жила бедно. Очень бедно. И вряд ли Алевтина видела дорогие вещи, вкусную еду, другие страны. И конечно ей ничего этого не надо, потому что девчонка просто не знала, что так можно.

Чтобы подарить ей весь мир, для начала нужно показать, что этот мир вообще существует.

И не смотря на протестующие звуки и нахмуренный вид, я сделал первый шаг. Маленький, нелепый, однако очень нужный и в правильном направлении.

Тина с ужасом смотрела на сдвинутые столы, на которых громоздились закуски из первых страниц меню. До горячих блюд мы просто не дошли.

— Я столько не съем.

— Так ты не одна, я помогу.

Мы ели, смеялись, снова ели и когда я откинулся на кресло, не в состоянии уже сидеть, увидел как Алевтина в точности отзеркалила мою позу. Туника на ней красноречиво обтянула округлившийся живот.

— А куда мы поедем сейчас? — она счастливо разглядывала запакованные в коробку десерты. Кое-что мы не смогли даже попробовать.

— Не знаю, хочешь, могу отвезти тебя в Храм на Успенском?

Вопреки ожиданиям, с лица Тины сползла улыбка. Она посуровела, подобралась и снова стала чужой и холодной.

— Я больше не хожу в церковь.

— Почему?

— Потому что…Андрей, давайте сменим тему?

В ее голосе послышалась боль. Не разочарование, злость или обида, а именно боль, и только поэтому я решил не давить глубже. Не сейчас. Рано.

— Тут недалеко университет, где училась Кристина. А оттуда до парка минут тридцать пешком. Или на метро.

— Пешком, — спокойно кивнула она. — Я видела Кристину в ресторане, вы похожи.

— Только внешне. По характеру мы полная противоположность. Но это не мешает мне любить ее больше всех на свете.

— Я тоже люблю своих братьев и сестер.

— Часто созваниваетесь?

— А на кого училась ваша сестра? — Тина проигнорировала мой вопрос. Мысленно я сделал зарубку и на этом пункте, но снова не стал влезать в расспросы.

— На юриста, но бросила за год до защиты. Мама убедила ее, что женщина должна быть замужем, а то, какая корочка при этом пылится в столе — не важно. Потом появился Виктор. А потом умер отец и как-то не сложилось.

— Не сложилось, — машинально повторила она. Взгляд блуждающий, пустой, будто мысли Тины улетели куда-то далеко. — А чем она занимается сейчас?

Сначала я решил отшутиться. Потом — обменять свою историю на ее. Откровенность на откровенность. Заставить хоть ненадолго снять с себя броню и показать, из чего она все-таки соткана. Но посмотрел на уставшие, но такие ясные глаза Алевтины и просто рассказал все как есть. Без игр, торгов и прочего.

— Живет. Вдохновляет Виктора и меня, а это не мало. Если бы не Кристина, я бы бросил все и переехал в Англию. Она единственный человек, благодаря кому я держался, возглавил фирму, продолжил дело семьи.

— Я тоже хотела поступить, не на юриста правда, просто…куда-нибудь… — осторожно, будто на кончиках пальцев, Тина обходила острые темы, порхала над пропастью и так ни разу не оступилась. Она не задавала лишних вопросов, не проявляла бестактность и умолкала за несколько шагов до того, где было больно, будто знала, каково это.

— Обязательно поступишь.

А вот я шагал как медведь и постоянно натыкался на что-то острое. Взгляд Тины сверкнул металлом. Холодный как нож. Судя по напряженно сжавшимся кулакам и задранному подбородку, она явно хотела сказать что-то колючее, но смолчала. И так же изящно сменила тему, просто перепрыгнув на другую.

— Пойдем в парк? Вы же обещали.

Мы привлекали внимание прохожих. Я шел впереди, в черном костюме и солнцезащитных очках, в руках охапка разноцветных шаров. За мной плелась крошка Тина, яркая как солнце. По непонятным, одному ей известным признакам она находила прохожих, которым вручала шары их связки. Не обязательно детям. Не обязательно старикам. Не обязательно бездомным. Всем, кому была нужна улыбка. И они улыбались. И мы улыбались в ответ.

Я с ужасом понимал, что веду себя как дурак: сбежал из офиса, скупил половину Москвы, хохочу от глупых шуток Алевтины и главное постоянно, ежесекундно касаюсь ее. Будто бы случайно. Мимоходом. Стараясь не спугнуть, хотя все во мне кричало, что нужно хватать девчонку и везти ее с собой, подальше от всех других. От тех, кто может забрать ее свет.

Когда шары закончились, я осторожно взял Тину под локоть и повел вперед, протискиваясь через толпы детей. В каникулы тут было особенно многолюдно.

— Куда? К той большой штуке?! Да вы с ума сошли! Вы просто свихнулись, Андрей! Я буду кричать.

— Кричи.

Она сопротивлялась все время, пока я тащил ее к большой карусели, раскидавшей свои цепи-лапы словно железный осьминог. Возмущалась пока покупал билеты. Вспомнила скудный запас ругательств и применила все до единого, когда я подхватил ее на руки и запихнул на сидение. Шипела как кошка, разве что не царапалась.

— Ты хотела парк.

— Парк, а не комнату пыток!

Тихое жужжание механизма перекрыл ритмично-звонкий, закладывающий уши стук в груди. Это было не мое сердце. Оно ровно и спокойно отбивало свой ритм. Но вот Тина…хотелось думать, что нервничала она не потому что сейчас нас перевернут и заставят пролететь вокруг своей оси кверху задом. А…к примеру, оттого, что я взял ее за руку и осторожно, едва касаясь губами кожи, поцеловал крохотные пальчики.

— Я буду рядом, ты не бойся и, если что…

— Если что?

— Если что — кричи!

Мы медленно поплыли по кругу — так, что даже не успели заметить, когда наши ноги оторвались от земли. Я почувствовал, как крепко Тина вцепилась в мою руку. От страха, не иначе.

Механизму требовалось некоторое время для разгона, и первые секунды, бесконечно долгие, мы просто смотрели по сторонам, привыкая к ощущению полета. И пока парили на расстоянии двух метров от земли, проносясь мимо кабинки управления, я успел подумать, что все не так уж страшно. Именно в этот момент свободная рука Тины намертво вцепилась в лацкан пиджака, а она что есть силы закричала, позабыв себя от страха:

— Андрееееей!

Истерический вопль, паника, эйфория, смех. Тина была авантюристкой. Я понял это сразу, как только увидел ее на том базаре. Она обожала приключения, и обязательно собрала бы вокруг себя сотни историй, если бы могла. Если бы у нее были деньги, время и возможности, которые есть у меня и которыми я так хотел поделиться.

Винегрет из лиц, деревьев, неба и земли тысячу раз пронесся в голове, сливаясь в бесформенную яркую кашу. Это было похоже на центрифугу, вот только внутри барабана, прижатый к стенке — ты сам. Первое время я считал секунды, надеясь, что так будет быстрее, и нас наконец опустится обратно на землю. Потом закрыл глаза и постарался отключиться и ни о чем не думать, чтобы в этом вакууме из чувств и эмоций дождаться окончания тряски. И снова не помогло. Я проклинал себя за то, что потащил сюда Тину, лучше было отвезти ее в Париж или скупить последнюю коллекцию Prada. Кристина была без ума от этого бренда, и я по привычке считал его лучшим. А значит подходящим для Алевтины. Еще можно кормить уточек хлебом. Не так зрелищно, зато безопасно.

И только то, что Тина со всей силы прижималось ко мне и беззаботно смеялась, успокаивало нервы: все не зря. С уточками так бы не прокатило.

Наконец раздался какой-то щелчок и, постепенно сбавляя ход, кабинки опустились на землю. Мы сидели молча. Я старался не дышать, не шевелиться, чтобы Тина не опомнилась, и не убрала руки с моей шеи.

— Вы страшный человек, — наконец выдохнула она, отстраняясь.

— Ты даже не догадываешься, насколько, — я машинально коснулся воротника, того места, где еще недавно лежала ее ладонь.

Мы ждали, пока кто-то подойдет, чтобы расстегнуть тугие ремни. Как только сотрудник приблизился к креслам, Тина снова прижалась ко мне, обхватила руками за шею и прошептала, глядя прямо в глаза:

— Еще разок? Пожалуйста!

Иногда я не узнавал ее. Тина подобно циркачке жонглировала масками и примеряла новые образы, так ни разу не повторившись. То она беззаботно смеется, то хмурит лоб, а потом удивляется простым вещам как маленький ребенок и краснеет до кончиков ушей — так мило и так невинно, что хотелось прижать ее покрепче и затискать всласть. Где здесь пряталась настоящая Алевтина — загадка, на которую можно потратить всю жизнь. По крайней мере, я так думал.

— Теперь в торговый центр.

Я приобнял ее за плечи и толкнул в сторону проспекта, где нас ждало такси.

— В торговый? Зачем?

— Куплю тебе сумку, я же обещал.

Она резко затормозила и я, все еще несшийся вперед, чуть не сшиб бедняжку с ног.

— Ты чего? Давай скорее, шопинг может длиться часами, я по Крис знаю, а я еще хочу пригласить тебя на ужин и проводить домой, чтобы ты отдохнула.

— Я не устала. Знаете, давайте вы сами в центр этот…торговый… А мне это не нужно.

— Тина, я что-то не то сделал?

Мимо нас неслись люди, гудели автобусы и машины, на светофоре кричала женщина, зажав телефон плечом.

Я их не слышал. Весь мой мир сократился, сжался до крохотной точки — упрямо сжатого подбородка, решительной линии рта и бездонных, но таких грустных глаз. Запахи, звуки и ощущения безмятежного счастья стерли как куском ластика с бумаги. Лето выключилось, оставив после себя незримую пустоту.

— Хотели купить меня, всего-то делов, — ее голос прозвучал так спокойно, будто в нем больше не было жизни.

— Чушь. Не тебя, а тебе. Сумку.

— Сумку, шубу, телефон, квартиру — какая разница, Андрей. Все покупается и все продается, верно же?

— Верно. — Я не стал спорить. — Все, кроме тебя.

Она дернулась так, будто я ее ударил. Резко и порывисто отпрыгнула от меня на целый метр и ощерилась дикой кошкой. Еще недавно безмятежное лицо пылало гневом. Я понимал, что сказал что-то не то, что я сделал какую-то совершенную глупость, но не знал, как все исправить. Вернуть так, как было.

Когда Тина заговорила, ее голос вновь звучал спокойно, даже отрешенно:

— Вы очень заблуждаетесь, Андрей, и к тому же не разбираетесь в людях.

— Не согласен ни по одному из пунктов.

Я понимал, что снова делаю что-то не то, но уже не мог остановиться.

Приблизился. Протянул руку и осторожно коснулся Тины: поправил выбившийся из хвоста локон, снял с ее плеча и перевесил на себя дурацкую сумку. Непривычная тяжесть тотчас отозвалась в свободной руке, а тонкая тесьма врезалась кожу. Больно не было, вернее было больно, но не там.

Вдох и выдох.

Глаза в глаза.

В голове пронеслось глупое: «Если это и ошибка, то самая лучшая в твоей жизни».

И мысленно согласившись сам с собой, я наклонился, чтобы поцеловать Тину.

С первой секунды меня ошеломил цветочный аромат. Что-то нежное, медово-луговое. Не яркие розы и не навязчивые лилии, нет. Тина пахла ромашками, бузиной, скошенной травой.

Это пьянило покруче виски. Я обхватил ее за талию и притянул ближе, чтобы кожей чувствовать наркотический запах своей женщины.

Поцелуй снес мне голову. Тугой узел напряжения, который я закручивал все недели, перерубило и я ощутил, как адреналин накрыл меня большой волной, разогнал по венам вскипевшую кровь. Мы сплелись языками, жадно и бесстыдно и только тогда я понял, что Тина ответила на поцелуй.

Почувствовал, как она потянула мою рубашку на себя, как острые ногти оцарапали шею, как льнуло и плавилось податливое тело. Тина глухо застонала, полностью отдавшись ласке. Я замедлился. Почувствовал, что подошел к грани, после которой не смогу остановиться. И просто вырывал себя из этого поцелуя.

Наше дыхание сбилось. Ее взгляд, шальной, полубезумный, не с первого раза фокусируется на мне, но когда мы встречаемся глазами, Тина, наконец выдыхает:

— Никогда больше так не делайте.

— Не шути так, — еле слышно попросил в ответ. Уже тогда я знал, Барбара, что ни за что не отпущу Тину.

Она все еще смотрит на меня, но на лице новая маска неестественного, напускного веселья.

— Я никогда не шучу, или вы забыли?

— Помню каждое сказанное тобой слово.

— Ну и отлично. Слушайте, в торговый центр мы точно не успеем, поехали домой? Проводите меня? На метро. Вы давно ездили на метро?

— Слишком. — Я смотрю в сторону машины, которая ждет нас и уточняю: — Точно? На такси будет быстрее.

— А на метро медленнее.

Кажется я изрядно отупел, потому что не сразу понял, что имела ввиду Алевтина. Но когда догадался, улыбка печатью проявилась на лице, а сердце застучало чаще. Будто я снова оказался ребенком и нашел зарытый клад. Будто моя учительница французского ответила на то признание, отец так и не сел за руль чертовой машины, а Анна прошла мимо, лишив меня чудесных месяцев депрессии, алкоголизма и работы с мозгоправом.

Уже там, на глубине двадцати метров, сидя в грязном вагоне, я опустил голову на плечо Тины и закрыл глаза. Впервые в жизни мне казалось, что я абсолютно счастлив. И прежде чем по-настоящему уснуть, я почувствовал, как тонкие пальчики коснулись моей руки, а ее голос прошептал:

— Господи, сделай так, чтобы я его не любила.

И только после этого провалился в сон.