Глава 10. Мое безумие

Дай вспомнить, как все началось. Был же какой-то момент, когда все стало совсем туго. Какой-то человек, из-за которого стало… В памяти всплывает несколько имен — моя тройка трагических расставаний:

1. Ирина Викторовна

2. Отец

3. Анна.

В этом списке нет Тины? Дело в том, что мы с ней не расставались. Потому что не смогли. И потому что так никогда и не были вместе. Две причины, видишь ли. Слишком много любви, чтобы уйти, слишком много предательства, чтобы остаться. Как это произошло, я не помню, хронология событий стерлась, оставляя за собой глубокий след из ощущений.

Зато в памяти крепко засело все, что было до.

Например, как я писал стихи Ирине Викторовне — мое расставание номер один. Мне было двенадцать, ей двадцать пять. Красивая блондинка с тугой косой, больше похожая на Снегурочку чем на живую женщину. Частный учитель французского. Всегда смеялась с моих шуток и не опаздывала на урок. Приходила раньше, а уходила позже. То есть проводила со мной лишние двадцать минут, не потому что отец платил, а потому что ей самой того хотелось. По крайней мере так я тогда думал.

Еще она носила белую плиссированную юбку и блузу ей в тон. Говорю же, Снегурочка. Сбежала ко мне из сказки, и вернулась в нее же обратно. Ее муж — молодой офицер — увез мою Снегурочку в Мурманск на следующий день после моего признания. Так совпало, конечно, я был явно не при чем.

Потом меня бросил отец. Тот поступил радикально и ушел насовсем. То есть умер. Любовь отца нужно было заслужить: хорошими оценками, хорошим поведением, небольшими подвигами. Получить новый спортивный разряд или выучить французский. Я учил. Но отец все равно недовольно кривился, глядя на меня. Его почти не было в моей жизни, но это не мешало мне слепить алтарь из фото, газетных вырезок, рассказов матери.

Мой отец — герой.

Я — недоразумение.

Стало лучше, когда я согласился работать в его фирме и совсем хорошо, когда женился. Настолько, что в ночь, когда папа узнал эту новость, папа пьяным разбился на своем авто. Его любовница выжила. Он — нет. Врезался в столб за пару км до нашего дома.

Это были очень напряженные похороны.

Из-за которых я расстался с Анной. Как принято говорить: последняя, но не по значению. Она так и не поняла, почему мы отменили свадьбу. А я не понял, как можно выгуливать платье от кутюр после того как я похоронил отца.

— Не нужно платья. Праздник перенесем, а сейчас просто ужин. Пригласим самых близких: семью, разве что еще Гринберга и журналиста из «Семь дней».

— А он зачем?

— Ну, твой друг, куда без него, — хмыкнула Анна.

Я не стал ей объяснять, что спрашивал про журналиста.

— Ань, у меня отец умер.

— А пока ты решишься на что-то серьезное, может умереть мой. Тоже не мальчик. Андрюш, я скорблю вместе с тобой, но давай уважать живых, а не оплакивать мертвых.

Я поцеловал ее холодные пальцы. Глаза Анны зажглись надеждой и тотчас погасли, когда я вызвал такси и уехал. После аварии долго не садился за руль. А после развода решил никогда не жениться вновь.

Лере, кстати, номера не досталось. Все самые важные были в начале, потом стали мелькать случайные, быстро сменившись на другой тип — комфортные. Так вот, с Лерой мне было комфортно.

Тина же вызывала совершенно другие чувства, и, если уж быть откровенным, я чертовски злился на себя и на нее, виноватую в том, что эти чувства вообще появились.

Я не хочу рассказывать о какой-то неземной любви. Все, что чувствовал рядом со строптивой девчонкой в цветастых платьях — дискомфорт. Сухость во рту, аритмия, головокружение, скачок сахара в крови как после нервного потрясения — это признаки болезни, но никак не любви.

Я не хотел быть с Тиной, сознательно выбрав для себя совершенно другую. Я прекрасно понимал, что госпожа Скобеева, свежая, как утренняя роса, может принадлежать кому-то одному, раз и навсегда, и вот последнее слово меня чертовски пугало. Я не создан для вечности.

А еще я крепко усвоил одно правило: если ты кого-то любишь, он обязательно уйдет из твоей жизни. Рано или поздно.

В ту ночь я решил, что уволю Тину. Одним днем, без отработок, но с хорошим окладом и сопроводительным письмом, если ей будет нужно.

Вот так резко. Отрезать ногу, пока вирус не распространился по всему телу. Рассчитать, попрощаться, отправить домой — три шага на пути моего избавления от безумия.

Я проснулся, ощущая на своей коже следы недавнего кошмара. В комнате царила ночь, такая темная, что в нее можно было укутаться с головой, как в покрывало. Потянувшись к столику, нащупал телефон — половина четвертого. Слишком рано для пробежки. И слишком поздно, чтобы снова заснуть.

Огляделся. Место рядом со мной оказалось пустым. Включив ночник, я обвел глазами чужой интерьер, такой стильный, что аж зубы сводило. Даже в разбросанных на диване подушках читался свой умысел: они тут валялись не просто так, а с разрешения какого-то дизайнера. Скука.

Встав с кровати, я ощутил неприятную ломоту во всех мышцах — сказывался сон на чужом матрасе. Лера с самого начала предлагала заказать ей такой же, как у меня, но я был против и не понимал этого ее порыва. Зачем подстраиваться под человека, который здесь временно.

Ванная, кабинет, гардеробная — везде было тихо и темно. Я направился в сторону кухни, слишком большой для такой хозяйки, как Лера. Картины на стенах, девственно чистая техника скорее, для декора, кафельный пол и узкая полоска света, вырвавшая из мрака стеклянный стол и силуэт на подоконнике.

— Ты почему не спишь? — Она подтянула ноги к груди, явно не ожидая моего появления.

— Я проснулся, а тебя нет.

— Я просто хотела немного подумать.

— Ты курила? — Как-то вдруг догадался я.

Лера смущенно опустила лицо, будто боялась, что я буду ругать.

— Пойдем в кровать. — Я сделал шаг в сторону, но остановился, когда понял, что она не сдвинулась с места.

— Андрей, нам надо поговорить.

— Ты уверена? Прямо «нам»?

— Хорошо, мне надо поговорить, так лучше? Андрей, то, что произошло в ресторане.

Я накрыл ладонью ее губы. Все было замечательно до тех пор, пока она молчала.

Я приблизился к Лере вплотную и, не торопясь, снял тонкие лямки топа, доходящего до середины бедра. Кружево сползло на пару сантиметров вниз и оголило ее грудь — совсем немного, не открывая ярко очерченные розовые ореолы сосков. Горячая кожа знакомого, изученного тела контрастировала с прохладной тканью. От этой разницы температуры кружилась голова.

Лера потянулась ко мне губами, но я отстранился. В распахнутых глазах мелькнула обида, а я, не замечая этого, продолжил тянуть топ вверх. Никто не заставлял ее курить среди ночи, так что не стоит просить о нежности.

Намотав на пальцы края ткани, задрал его так, чтобы полностью обнажить ее тело. Лера была привлекательной всегда, но особенно в минуты страсти. Она умела отдаваться. И брать тоже.

— Поцелуй меня, — простонала Лера.

— Тссс…. — Я покачал головой и прижал указательный палец к губам, чтобы она вновь замолчала. Мне была нужна тишина. Я подхватил ее под колени и стянул к себе на пол.

— Повернись.

Лера ухватилась за оконную ручку и повисла животом на каменной плите подоконника. Голая и такая доступная.

На мокром от пота бедре мелькнули длинные алые ногти. Острые как ножи. Красивая, чертовски красивая и опасная Валерия. Эти алые кинжалы до боли впились мне в кожу, отчего я слетел с катушек. Больше рваных толчков, меньше терпения в моем теле. Я дошел до грани, осторожно балансируя у обрыва.

Лера выгнулась и заскулила как животное. Как дикая кошка.

Одной рукой я намотал спутавшиеся волосы на кулак, другой притянул к себе Леру, так близко, что смог чувствовать биение ее сердце. Оно неслось галопом.

Толчок, еще толчок и ночную тишину разрезал протяжный женский стон. Мы кончили почти одновременно.

— Я люблю тебя, Андрей. — Обернувшись назад, прохрипела Лера. Она дышала с трудом, спина блестела от пота, взгляд не мог сконцентрироваться на мне и бездумно блуждал по стенам.

Я оперся руками в темно-зеленое полотно мраморного подоконника и опустил голову вниз, чтобы скрыть разочарованную улыбку. Лера не впервые вот так "любила" меня. Но всякий раз этому предшествовал секс.

Я хотел было ответить ей, но белый шум, давящий на виски изнутри, не позволил сказать ни слова.

— Тебя смущает, что я тебя люблю, — тишина затягивалась.

— Лер, у тебя есть что-нибудь пожрать? Дико голоден.

— В холодильнике, сам найдешь?

— Справлюсь.

— Андрей, — позвала она, пока я собирал из сыра и колбасы бутерброд. Сюда бы подошла зелень, но ее у Леры почему-то не было. — Скажи, что у нас?

— Ужин, — пробубнил я с полным ртом.

— Нет, — отмахнулась она, — какими ты видишь наши отношения? То, как они развиваются. Это не быстро и не медленно, а именно так, как надо, не находишь? Мне нравится работать с тобой, проводить время, заниматься сексом, болтать, кормить вот так как сейчас.

Я покосился на бутерброд в своей руке и вяло произнес:

— Я рад.

— А знаешь что? — Она подошла и обхватила меня руками. — Я знаю, как сделать наши отношения еще лучше.

— И как же?

— Давай обозначим их, наконец. Ты мой мужчина, я твоя женщина — в офисе это знают и так. Но может пора выйти за его пределы?

— Как ты себе это представляешь?

— Может как-то…сегодня я виделась с Кристиной, она показалась мне очень милой.

— Хочешь устроить семейный ужин и пригласить мою сестру и маму, — ядовито поинтересовался я.

— Почему бы и нет, — Лера не улавливала изменившейся в разговоре температуры. Она редко считывала такие мелочи, все больше концентрируясь на себе.

— Ходить за ручки, гулять в парке и целоваться в кино?

— Я очень люблю кино!

— Лер, — я отложил бутерброд на тарелку. Есть больше не хотелось. — Тебе надоела своя фамилия и ты решила ее сменить на мою?

— Разумеется, нет, я не тороплюсь замуж. — Замахала она головой, но потом остановилась и медленно подняла на меня глаза: — А даже если да, то, что в этом такого? Андрей, я же много не прошу, просто кинь мне кость. Ты мог бы представить меня Кристине не как свою коллегу, есть много других приятных слов: моя спутница, моя девушка, моя дама, на худой конец.

— Ты воспылала страстью к притяжательным местоимениям? — едва скрывая усмешку, спросил я.

— Дело не в них, но да. Если бы действительно считал меня своей, если бы ты говорил это, то мне было бы приятно.

— Мне жаль, но крепостное право давно отменили. — Я разжал ее руки и откинул в сторону. Те безвольно повисли вдоль обнаженного тела.

— Я хочу получить какой-то статус. — упрямо спросила Лера, глядя прямо перед собой.

Я вздохнул. Хотелось скорее в душ и забыть про этот дурацкий разговор. За окном раздавались тихие голоса дворников — значит, скоро начнет просыпаться город. В то время как мы еще даже не ложились.

— Лер, — устало протянул я, — я живу иначе, и ты всегда знала это. Если тебе нужно прокричать «моя» в самое ухо, лишь бы на тебя косо не смотрела бухгалтерия, то проблема в тебе, не во мне. И нет, я не собираюсь этого говорить. Ты не принадлежишь мне, ты не моя, черт, да никто мне не принадлежит. Я не держу тебя возле себя, и ты можешь уйти, как только захочешь того. Самая выгодная форма отношений — партнерство.

— Я просто хочу быть твоей женщиной, — тихо, глядя в пол, прошептала она, стыдливо прикрывая обнаженное тело ладошками. Так, словно стеснялась того, что окутало нас минутами раньше.

— У меня нет моих женщин, Лера. Я не твой, а ты не моя. Пожалуйста, постарайся это запомнить и давай больше не поднимать эту тему. Скажи, у тебя найдется чистое полотенце? Приму душ здесь.

Я развернулся и направился в сторону ванной комнаты.

— Ты куда? — крикнула она перед тем, как я запер дверь ванной. Отвечать было слишком лениво. Вместо этого я включил яркий, бьющий по глазам свет и выкрутил до предела кран с холодной водой.

Куда? В офис. Подальше от «моей» любовницы.

В АВ-Групп я еще застал утреннюю уборку и пустые, ждущие своих хозяев кресла. Все пространство вокруг меня казалось голым и тихим. Вокруг ни души.

Следующие двадцать минут я провел в кабинете, бессмысленно нажимая селекторную кнопку, как делал сотни тысяч раз, вызывая к себе Тину. Ее следовало уволить. Мягко, с достойной выплатой, но все же поскорее выставить девчонку вон за пределы моей жизни и закрыть за ней дверь, так, чтобы больше не пробралась внутрь. Курсор мышки укоризненно мигал, указывая, что экран компьютера до сих пор чист. У нее возникнут вопросы, на которые я, разумеется, не смогу ответить.

И единственная возможность объяснить, почему я так сделал — написать письмо. То самое, строчки которого путались и плутали, образовывая на мониторе витиеватую пустоту.

От мыслей меня отвлек тонкий аромат сдобы и какое-то предчувствие нарастающей беды. Я грустно улыбнулся, глядя на белый вордовский лист — то ли Тина пришла слишком рано, то ли я опоздал. Ощущая нетерпение именинника с запакованным подарком в руках, я вышел в приемную, осторожно наблюдая, как Алевтина снимает с плеча сумку, здоровается с уборщицей, включает компьютер и, наконец, поднимает глаза, чтобы натолкнуться на мой испытующий взгляд. Она вздрогнула от испуга и неожиданности.

— Зайди ко мне. — Легкий кивок головы, и словно по волшебству в ее руках оказались блокнот и карандаш, отчего-то зеленый.

— Вы сегодня рано, — сказала она, переступив порог кабинета.

— Обычно. Я всегда так прихожу.

— Не правда. Я бы знала, если бы вы всегда так приходили. Но раз я не знаю чего-то о вас, значит, этого просто нет.

— О, серьёзно? — Я забавлялся, глядя на эти ужимки отличницы перед директором школы.

— Я никогда не вру, Андрей, — произнесла Алевтина и отчего-то густо покраснела.

— То есть ты хочешь сказать, что знаешь обо мне все?

— Все в пределах нашей работы, разумеется. Вы — тот еще фрукт и не спешите баловать меня историями жизни, хотя я очень люблю истории, особенно, если они с хорошим концом. Но за несколько месяцев я успела изучить вас и ваши привычки.

— Отлично. Тогда устроим тебе небольшой экзамен. Любимая песня, блюдо, место?

— Вы любите грустную песню этих бородачей, там еще поют тихонько так: ээээври дэээй, — на одной ноте проскулила она, — вы просили меня записать ее на флешку, чтобы всю дорогу играла только она и вам не понадобилось переключать. Вам нравятся макароны по-флотски, но без специй. И Максим Карлович сильно заблуждается, заказывая вам каждый раз морепродукты, это он их любит, а вы просто едите за компанию. Иногда, когда день не задался, вас можно найти вы срываетесь домой, перед этим заказываете большую пиццу и колу для сестры. Не знаю, зачем, возможно это что-то из детства. Не любите, когда кто-то сидит в машине позади вас, так кажется, что вы просто водитель, а тот другой человек — важная шишка. Каждый раз на переговоры или встречу вы рубашку с этими, как его…

Тина очертила ногтем линию у себя на запястье. Я зачарованно смотрел, как на коже ярким маком заалел короткий след.

— С запонками, — недовольно пробурчал и потянулся к ее руке, чтобы коснуться пальцами полоски, следа от ногтя, который тянулся вдоль маленькой синей венке. Заметив это, Тина нахмурилась, и завела руку себе за спину.

Теперь настала моя очередь хмуриться.

— Видите, Андрей, нет ничего, чего бы я о вас не знала.

Я в последний раз посмотрел в наивные, широко распахнутые глаза, тонкую линию губ, хрупкую шею. Опустил взгляд ниже, представляя, как под моими пальцами могла бы плавиться ее кожа, как бы горела огнем несдержанной страсти. Как красиво и сладко она спала бы на моей кровати. Смуглая девочка на белоснежных простынях. От этой мысли все внутри меня скрутилось жгутом. Забрать себе. Всю. Без остатка.

— Сдаюсь, — прохрипел я — кстати, те бородачи называются Coldplay, а макароны по-флотски это паста Болоньезе.

— Название разное, суть одна — она лукаво улыбнулась кончиками губ и засунула карандаш себе за ухо, — я могу идти?

— Иди, но прежде скажи мне, о чем я сейчас думаю? — Я сделал шаг вперед, пристально разглядывая фигуру своей секретарши. Такая красивая, желанная и совершенно мне недоступная.

— Вы… — она запнулась на полуслове. — Хотите заказать кофе?

— К черту кофе. — Я подошел еще ближе, фактически впечатывая Тину в стену кабинета. — Пускай это будет нечто крепкое и бодрящее, но не кофе. Так чего же?

— Крепкую оплеуху? Шучу. Дайте пару секунд, чтобы подумать.

— Окей. Раз-два-три, секунды вышли. Ну, так чего же я хочу, Тина-зазнайка. Кстати, ты в школе была отличницей? Готов поспорить, что да. — Я был очень близко, просто непозволительно, одним махом перепрыгнув все барьеры морали. И откровенно издевался, впитывая в себя стеснение, осязаемыми волнами исходившие от нее. Все это — мутный взгляд, дрожащий голос, учащенный пульс — было посвящено мне. Это было только для меня, Барбара, ни для кого другого.

— Чай? — пропищала, глядя куда-то в пол Тина. — Могу добавить в него что-то бодрящее. Пурген, например.

— Смешно, но не засчитано. — Я выставил руку и уперся ею в стену, лишая плутовку возможности убежать. Это было нечестно, но мне хотелось в последний раз насладиться нашей невинной близостью, разжигающей во мне пламя и тушившей его холодными импульсами разума. Она не могла быть моей, она не могла быть ничьей. Алевтина, как принцесса из сказки, пришла из другого мира и не принадлежала никому из нас, несмотря на болезненное желание коснутся, прильнуть, ощутить ее тепло и влагу, я прекрасно понимал, что это будет самый гнусный поступок, на который только способен мужчина.

— Андрей вот смета, — Виктор ворвался в мой кабинет и тотчас покраснел, виновато опустив глаза в пол. Он снял очки и принялся протирать стекла краем рубашки, лишь бы не смотреть мне в глаза. — Тут было открыто, так что… доброе утро, Алевтина. Здесь счета за материалы и предложение по ЮСИ, я мог бы поторговаться, но не вижу в этом смысла, переговоры затянутся, больше потеряем на простое.

— Давай сюда. — Я отстранился от стены и выхватил из его руки кипу бумаг, чтобы изучить все колонки. Где-то вверху листа, на самом горизонте многозначных цифр расплывалось лицо Тины — немного растерянная, она поправляла выбившуюся прядь волос и старательно записывала что-то в блокнот, будто стенографировала мои мысли. — С бумагами все отлично, но вот твой костюм, откуда он у тебя?

— Решил одеваться более представительно и купил такой же как у тебя… — Объяснил Витя и уныло добавил: — тебе не нравится?

— Мне все равно, в чем ты ходишь. Если тебе удобно, то, пожалуйста.

— А мне очень нравится, Виктор Сергеевич, — влезла в разговор Тина, и зять сразу оживился, с надеждой и обожанием взглянув на мою секретаршу, единственного человека во всем офисе, кто принимал его всерьез.

— Правда? Алевтина, у меня их несколько, вот этот и еще синий. Я думаю купить зеленый, но не уверен, пойдет ли он мне.

— Ну что вы, разумеется, вам будет хорошо, правда же, Андрей? Прямо под цвет глаз. — Она обратилась ко мне и осеклась при виде неприветливой, нерасполагающей гримасы недовольства.

— Я понятия не имею, какого цвета глаза у Виктора. И тебя это тоже не должно волновать, потому что ты мой ассистент и весь день должна быть занята моими делами. Поняла? — Она быстро закивала, как китайский болванчик. И снова что-то записала у себя в блокноте. Да девчонка просто издевалась… — Вить, я просмотрю все счета позже, хорошо? А сейчас все свободны.

Они оба переглянулись, как два заговорщика и крадущейся походкой направились к выходу.

— Тина, зайди ко мне вечером, после работы. У нас с тобой серьезный разговор.

Подол сиреневого платья промелькнул в проеме быстрее чем я успел бы сказать «брысь».

— Стоять! Вернись обратно! — Через секунду сиреневое облако вновь стояло передо мной, с блокнотом и ручкой на перевес. — Еще кое-что. Я ненавижу Coldplay. Так сильно, что ставлю их в машине, чтобы не уснуть за рулем. Знаешь, как говорят: если взялся составлять карту, главное самому при этом не заблудиться, поняла?

— У нас говорят: на каждую хитрую задницу найдется свой болт с резьбой, — философски заметила Тина и посмотрела на меня огромными, как у олененка глазами, на дне которых плескалась непосредственность, такая чистая, что аж дух захватывал — в каком лесу до меня держали это сокровище?!

Стараясь спрятать улыбку, я указал Тине на дверь.

День пролетел так, что стоило оторвать голову от компьютера, понял — солнце давно приблизилось к линии горизонта. Суматоха подхватила меня и понесла в своих водах через конференции, встречи, презентацию, согласование поездки в Лондон, и десятки голосов, требующих каких-то решений. Тина появлялась редко, но каждый раз, стоило нам столкнуться, уводила взгляд в сторону, лишь бы не смотреть мне в глаза. Это бесило. Впрочем, впереди нас ждало несколько тихих минут. Только мое и ее время, последнее, проведенное вдвоем. В восемь часов она так и не появилась в кабинете. Не знаю, когда именно я начал беспокоится, после третьего пропущенного звонка, после того, как нашел все ее вещи разложенными на столе, после пары невнятных ответов других сотрудников — Тину никто не видел.

Я не волновался, скорее злился за непослушание и собственное бессилие. Тихое, вежливое расставание грозило перерасти в громкое выяснение отношений. Мне не нравилось, когда что-то шло не по плану. И теперь я адски злился, наблюдая, как все мои усилия утекали как вода через пальцы. Уволить Тину можно и завтра. И послезавтра. В конце концов, я мог поговорить с ней после поездки в Лондон или дотерпеть до Нового Года, чтобы выписать девчонке премию побольше. Но я решил все сделать сейчас.

Наспех побросал документы в сумку, я направился на выход.

На первом этаже было несколько технических помещений, и кабинет Гринберга, он сам предпочел остаться здесь. Говорил что-то о тяге к земле, но на самом деле Макс просто боялся ездить на лифте.

Машинально я кинул взгляд на знакомую дверь. Из-под нее просачивалась тонкая полоса света. Время половина девятого — слишком поздно для работы, слишком рано для клуба. Пограничное время, в которое Гринберг заваливался ко мне и трепался о жизни. Я подошел и повернул ручку — закрыто. Нехорошее предчувствие накатило на меня волной тошноты и прошло, возвращая рассудку привычную остроту. Он никогда не запирался. Ни разу. Кроме как сегодня…

Тут я услышал знакомый женский голос:

— Пожалуйста, не надо. Я прошу вас, не надо!

И все. Вакуум. Страх петлей сдавил горло, заставляя шире открыть рот и глубоко вдохнуть. Что бы ни происходило сейчас в кабинете, в моей голове все это выглядело гораздо хуже. Кровь пульсировала в висках, отбивая неровный ритм. Мысли путались. Я дернул ручку на себя, но так и не смог открыть. И тогда, не сильно думая о последствиях, с разбега саданул по двери, лишь бы попасть в комнату, где была заперта девушка, голос которой так похож на Тину.

Что ж.

Макс перешел черту и сделал недопустимое. То, что было нельзя ни мне, ни ему, ни кому бы то ни было из мужчин. Прижав Тину к стене и, заведя ее руки ей же за голову, пытался поцеловать сопротивлявшуюся, в край испуганную девочку, почти ребенка. Ее глаза были полны страхом, тем самым, что заставил меня остановиться однажды. Страхом, который отвернул меня от любого грязного поступка, как лучшее в мире стоп-слово во взрослых играх. Гринберг не был мною и слезы, стоявшие в глазах Алевтины, не значили для него ничего.

И… я сошел с ума, Барбара. Полностью слетел с катушек, едва ли понимая, что творят мои руки. Ярость и гнев обрели физическую форму и со всей силы и размаху обрушились на холеное лицо Гринберга. Он оказался подо мной, я сверху, удары сопровождались глухими стоном и женским плачем. Макс не умел драться, а в меня вселились все бесы мира, так что играли мы не на равных. Я бы убил его, Барбара. Ну, то есть, в тот момент, я вполне мог убить его, я искренне желал этого, и остановился лишь только при виде крови. Мои кулаки оказались такого неправильно красного цвета, который можно получить если добавить в банку с гуашью немного фиолетового и коричневого. Кровь была вязкой как кисель. Легко пачкала пол и одежду. Переведя взгляд со своих рук, посмотрел на Макса. Разбитый нос и треснутая губа в качестве трофея, демонстрировали, что я все-таки сильнее. Гринберг выглядел максимально хреново.

Медленно, будто сквозь вату, я встал с пола. Тина, вцепившись в ткань моего пиджака, что-то кричала и умоляла нас остановится, но я не слышал ее. Думал только о том, что мог бы убить человека, единственного друга за то, как он повел себя с Тиной.

От накатившего адреналина ноги дрожали, но я постарался держаться прямо. Наклонился и подал руку, чтобы помочь Гринбергу, но он откинул ладонь и поднялся сам. Без прежней грациозности, лоск слетел с Макса при первом же ударе. Мы замерли напротив друг друга, напряженно вглядываясь в глаза противника и желая только одного: никогда не делать того, что могло бы привести к этой драке. Не такой красивой как в фильмах, но с очень зрелищными последствиями. Макс сплюнул сгусток крови на пол и потрогал челюсть рукой, будто не верил, что она еще на месте.

— Ты совсем слетел с катушек. — Он шепелявил. Возможно, стоматолог будет нужен ему так же сильно как мне психотерапевт.

— Я просил тебя ее не трогать. — Тихим, вкрадчивым голосом ответил я, нащупав Тину, прятавшуюся у меня за спиной. Она была рядом, со мной, а значит все не зря.

— Да какого хрена, Андрей?! Это же Ляля, сходи на Патрики, посмотри как выглядят настоящие женщины!

— Еще раз назовешь ее так, и я за себя не ручаюсь. — Тина испуганно вцепилась мне в рубашку, надеясь остановить меня, если я снова сорвусь. Маленькая дурочка, и да, так говорить о ней можно только мне.

— Серьезно? Такая особенная? Сотканная из облаков и радуги? Что ж ты не выбрал свое сокровище, когда у тебя была такая возможность?!

— Не твое дело. — Глухо прошептал я, подавляя далекие отголоски собственной вины.

— Это мое дело! Мое, черт тебя дери! Эта вся херня, что происходит вокруг — мое дело. И мой разбитый нос тоже мое дело. Ты больной, Андрей! Шизофреник! Посмотри на себя, ты больше не можешь контролировать свои поступки!!!

— Заткнись.

— А то что? Ударишь снова или перейдешь прямо к поножовщине? Я люблю тебя, Воронцов. Очень люблю. Но сейчас ты ведешь себя как придурок и мне за тебя страшно. А она, — Гринберг нервно кивнул в сторону Тины, — не такая уж и овечка. Но ты этого в упор не видишь.

— Пошел вон, — я глядел в пол, неосознанно избегая его взгляда. — Вон!!!

— Ну ты и влип, Андрюха. Я то уйду, меня просить не надо. И это… не приходи, когда тебе понадобится утереть сопли. Хватит. Я выхожу из игры.

Он сплюнул на пол, оставляя на белоснежном ковре неприглядное красное пятно и, подняв обе ладони вверх, вышел из кабинета. Несколько секунд мы слышали удаляющиеся шаги, пока те не растворились в стенах коридора. И потом все. Тишина, прерываемая ее тяжелым дыханием.

Я закрыл глаза и осел на пол. Замедлиться. Дышать. Не думать. Только что я избил своего друга. За то, что он пытался поцеловать не мою, совершенно чужую, не принадлежащую мне девушку. Как когда-то пытался я, но смог остановится сам.

Гринберг прав и я действительно болен. Безумен. И мое наваждение стояло сейчас в метре от меня, испуганно обхватив себя руками.

— Вы чуть было не убили его. — тихо прошептала Тина.

— Чуть… Я еле остановился. Мог бы зайти и дальше, но тогда было бы поздно.

— Почему? Андрей, почему ты это сделал? — Она никогда раньше не обращалась ко мне на «ты», и в этот раз даже собственное имя в ее устах прозвучало так кротко, так искренне, будто молитва. Я молчал, нервно рассматривая пальцы, испачканные кровью одного из самых близких мне людей. — Почему ты сделал это? Я могла бы справиться с ним. Ведь с тобой когда-то справилась, не помнишь? Или что дозволено Юпитеру, то не дозволено быку? Испугался за меня? Так напрасно, ты ведь видел, откуда я родом. Или думаешь, до него никто не приставал ко мне? Никто, кроме твоего драгоценного Гринберга не позарился на сиротку? Нет никого, кто мог бы заступиться за меня, так что пришлось учиться выживать самой. Как-то без тебя! — ее голос сорвался на крик. Она ходила из стороны в сторону, отчаянно размахивала руками и пыталась донести до меня что-то отвратительное, не поддающееся моему пониманию.

— Помолчи, Тина. — Я поднялся с поля и оттряхнул пиджак, скорее для того, чтобы занять себя, потому что чище он не стал. И химчистка тут не поможет. — Каждая встреча с тобой стоит мне костюма.

— Так почему ты ударил его? Просто ответь.

— Да потому что… он не имел права! Он не должен был так себя вести, заигрывать с тобой, приглашать на танец, распускать твои волосы. Это все не для него!

— А для кого же тогда? — зло прошептала она, глядя сквозь меня в дверной проем. Я уже давно успокоился, но этот бессмысленный взгляд, этот голос, гулким эхом заблудившийся по коридору, заставил меня прокричать:

— Для меня, Тина! Я должен был танцевать с тобой. И только я могу целовать тебя! Никто другой, Я!

— Вы так говорите, как будто я принадлежу вам. — Она отвернулась и подошла к окну. В два шага я догнал ее, обхватил руками и хорошенько встряхнул, чтобы хоть как-то вбить эту мысль в глупую голову.

— А ты и принадлежишь, — то ли хрип, то ли рык разнёсся по всему помещению. — Ты мой ассистент, моя правая рука, мой помощник. Ты моя — Тина! Полностью моя, понимаешь?! Моя!!!

Я не знаю, Барбара, что тогда случилась со мной. Не знаю, о чем думал, вдавливая пальцы в тонкие, болезненно худые плечики. Я порядком напугал тогда ее… должно быть. Честно говоря, я не знаю, что она подумала и что решила для себя. Не знаю, что она чувствовала. Не знаю, что испытывала Лера, стоявшая во время разговора за дверью гребанного кабинета и слышавшее каждое мое гребанное слово. Я ничего не знаю, Барбара. Я просто не знаю…